* * *
После дневных истязаний и обморока наступило состояние полного безразличия. Казалось, что раскалывалась голова. Болел рот. Воспалились глаза. Не было успокоения, не было забытья. Не было мысли. Все было безразлично, неинтересно — и боль, и неизвестность. Неподвижно лежал Михеев на койке. Смотрел воспаленными глазами прямо перед собою.
Погасли последние отблески дня. В камере сгустился мрак. Он все лежал, не шевельнувшись.
Неожиданно приоткрылся железный глазок двери. Брызнул потоком электрический свет и образовал светлый круг на полу.
«Опять за мной», вздрогнул Михеев. «Скорее бы конец». Между тем светло–желтый круг стал слабым, темно–серым, точно чье–то лицо засматривало в глазок. «Наблюдают», решил Михеев.
— Михеев! Миша! — послышался громкий шопот через глазок. В одну, секунду Михеев был у двери.
— Кто здесь? — трепетным шопотом спросил он.
— Вот записка — прочитаешь, уничтожь. — В глазок просунулось несколько пальцев. Михеев быстро выхватил из них маленький лоскуток бумажки; припав головой к двери, он прочитал записку. Она была написана мелким нервным женским почерком.
«Тов. Михеев. Устраиваем побег. В два ночи выключим свет и заберем тебя. Не сопротивляйся пришедшим.
Друзья.