Борис Федорович его внимательно слушал. Его взгляд был серьезен, и на лице его лежала глубокая дума.
-- Ты -- мастер говорить. И хвала тебе великая, что не забыл ты Руси-матушки и речи родной, -- промолвил Годунов, когда молодой человек замолчал.
-- А все-таки он обасурманился! -- неожиданно вскричал Степан Степанович, полудремавший во время речи племянника.
-- Как так?
-- А так? Перво-наперво, не спит после обеда... Нешто это дело? Какой же он православный христианин, коли так? Об этом и в писании сказано...
-- Ничего такого там нет, -- сказал Борис.
-- Есть, есть... Как сейчас помню, отец Матвей говорил. Вот только из какого места не помню. А вторая ересь его -- бани не любит.
-- Экий грех! Нехорошо, нехорошо! -- покачал головой Годунов, а глаза его смеялись.
-- Истопил баньку это я как надобно и пошел с ним. Дал ему веник в руки, а он что и делать с ним -- не знает... Научил я его. Махнул он это себя разика два и бросил. Что ж? -- спрашиваю. А он мне: -- "Большая нужда, говорит, сечь себя самого!" Так ведь не попарился! Плеснул на себя водой разка два да и выпрыгнул из бани. И третья ересь есть...
-- Ну?! И третья?