-- Хмурился, а все не так. Он и сам этого нищего ведуном назвал. Дело так было. Работал Филька и ничего себе был, даже песенку мурлыкал... Так вот я работаю, а так он -- ну, я и слышал. И вдруг этот самый нищий, откуда взялся -- неведомо, и прет прямо к Фильке. Тот посмотрел на него да и спрашивает: "Что тебе, добрый человек?!" -- и подошел к нему. Нищий, это, поклонился, ну, и руку протянул, и Христово имя помянул, а потом что-то шепнул. Что -- разобрать я не мог, а только вижу: Филька как ошпаренный отскочил от него и сам побелел что снег и дрожит. Аж и я, глядя на него, испужался.
-- Что с тобой? спрашиваю. А у него зубы щелкают, он и отвечать не может. Потом уж кой-как вымолвил: "Колдун! Колдун!"
-- Ну, вестимо, и меня мороз маленько по коже подрал. Я глянул туда, где нищий стоял, а его и след простыл. Выбежал я за ворота -- нигде не видать, словно в землю зарылся. С той поры вот Филька и ходит таким.
-- Может, и впрямь испортили, -- заметил кто-то, -- злых-то людей много есть.
Филька, действительно, ходил на себя непохожим. От расспросов товарищей он только отмахивался. Не мог же он им сказать, что у него камнем на сердце лежит обещанье, данное Илье Лихому, что нищий, которого он выдал за колдуна, чтоб чем-нибудь оправдать свое волнение, был посланцем атамана и шепнул ему ни более ни менее как:
-- Завтра ночью... Не сдержишь обещанного -- не снесешь головы.
-- Что спать не идешь, Филипп?
-- А не хочется что-то.
-- Эх, дурень! Будь я на твоем месте -- я б такого храпа пустил, что ай да люли. А мне вот нельзя: сторожить надо...
И старик прошел к воротам, сел там... и через минуту храпел во всю Ивановскую.