-- Честное слово! Сама видела, как взяли его. Он, это, в середине, а кругом все стрельцы. Такою он мокрой курицей сидел, куда и прыть делась. Яко татя повезли, хе-хе! Да и не далеко он, сказать правду, ушел от татя. Ну, я побегу.
-- Что же это ты? Посидела б.
-- Нет, нет, некогда. Надо еще забежать к Матрене Пахомовне да Марфе Игнатьевне, да...
Тут пошел длинный перечень имен чуть не всех жен окрестных вотчинников.
Какое впечатление произвело полученное известие на боярыню? Она сама подивилась, почему у ней так захолонуло сердце. Бывало, целыми днями и ночами думала, как бы Марку Даниловичу досадить, и никакой жалости к нему не чувствовала, только злобою распалялась. А теперь, когда месть совершена -- ведь не для добра же повезли его стрельцы в Москву? -- ей будто бы и жаль его. Старое проснулось, что ль? Да, старое... Оно и не засыпало.
-- Ах, родной мой, родной! Как бы я любила, целовала тебя? Почто завязалась тут змея-разлучница? -- шепчет боярыня, и злоба на падчерицу охватывает ее.
Чу! Скрипит дверь. На пороге Таня, бледная, заплаканная. У боярышни есть в доме много преданных людей; ей в свое время передали о прибытии отца Макара, об его разговоре с боярыней -- у холопок были чуткие уши -- передали и теперь привезенную Софьей Григорьевной весть.
-- Ты зачем? -- сурово спросила Татьяну Васильевну мачеха.
Таня подошла к ней, рыдая.
-- Почто губишь его? Почто? -- страдальческим воплем вырвалось у девушки.