Шуйский молчал,
-- Что ж молчишь? Сдается мне, что польза от погибели царевича одним родовитым боярам.
-- Ой, нет!
-- Да, да, -- метят они на престол московский попасть, коли -- чего Боже упаси -- царь наш батюшка окончит дни свои. Да, да, никому больше. И царь так думает. Когда до него молва дошла, будто царевич убит рукой злодейской, он сказать мне изволил: "Коли братец мой взаправду убит, так никто больше это не учинил, как бояре лучших родов, Борисушка!" А потом царь грозился, что, если и впрямь царевич убит, то на всех он бояр родовитых опалится... Особливо -- напрямик тебе скажу -- на вас, на Шуйских, больше всего он думает.
Василий Иванович всполошился. Он отлично понимал, что в словах Годунова нет и крупинки истины, но он понимал также и то, что Борис Федорович не станет слова зря бросать, что, значит, он сумеет внушить безвольному Федору Иоанновичу то мнение, какое сейчас высказал. Князь Василий даже побледнел.
-- Почему ж на нас? Мы всегда были верными государевыми слугами.
-- Уж не знаю... Наговорил, может, кто. У Шуйских ворогов много. Только я и друг вам...
"Чтобы ты провалился со своим дружеством!" -- подумал князь.
А Борис продолжал:
-- Вот, ты покосился сейчас на меня -- думаешь: ишь, врет-то! А я правду говорю истинную. Друг я Шуйским и хочу по дружеству услугу оказать немалую. Коли пошлю я в Углич кого-нибудь из худородных, они такого наплетут, что не сносить вам голов. А я вам зла не хочу. В Углич ты поедешь,