Шуйский понял, что Годунов хочет им зажать рты, поэтому попробовал увернуться от поручения.
-- Есть и старше, и родовитей меня. Из них кого-нибудь надо послать.
-- Нет, нет, ты должен ехать. Я уж и царю сказал. Под опалу, чай, не хочешь попасть?
-- Кто хочет!
-- То-то. Ты поедешь, все это разберешь хорошенько, сыск добрый учинишь... Ну, и, вестимо, никакого убийства не окажется -- молва это пустая, не боле. И все ладно будет, и никто под гнев царский не подпадет, только ласку от него увидит. Ну, скажи теперь по совести, друг я али нет Шуйским?
-- Друг, друг, -- пробормотал Шуйский.
Выходя из комнаты, Шуйский кусал губы со злости: волей-неволей приходилось пред всею Русью открыто сказать, что Борис Федорович не повинен в убиении царевича, что все это -- клевета одна, что никакого убиение не было.
XXI. Сборы
Шли крымцы. Весть об этом молнией пронеслась по Руси и заставила равно тревожно забиться сердца всех -- от беднейшего крестьянина до самого правителя Бориса Федоровича. Татары нагрянули неожиданно. Главное московское войско находилось в Новгороде и Пскове; против ханских воинов можно было выставить только сторожевое войско, находившееся под начальством князей Мстиславского, Трубецких, Голицына и других воевод в Серпухове, Калуге и иных местностях, наиболее страдавших от набегов татар. 26-го июня пришла весть, что полтораста тысяч крымцев идут к Туле. От этой вести все пришли в движение. Стали думать о защите Москвы, распределяли по воеводам защиту ее частей. 28 июня стало известно, что неприятель направляется прямо на Москву. Сторожевым войскам приказано было стягиваться к столице. Москву укрепляли как умели и могли. 3 июля хан Казы-Гирей перешел Оку, сразился с передовым отрядом русского войска и разбил его наголову. Помешать ему прийти под стены Москвы ничто не могло. Бой должен был произойти вблизи столицы.
Готовились к битве. Пришла пора боярам нести службу государеву -- прийти на помощь ему "конно, людно и оружно".