-- Гороскоп! -- с удивлением вскричал он, взглянув на бумагу, лежавшую перед дядей Карлосом.
-- Да, гороскоп. Твой гороскоп... Пододвинь скамью и садись: мне надо с тобой поговорить.
Когда молодой человек сел, Карлос некоторое время молча смотрел на него. Казалось, он хотел проникнуть взглядом в самую душу юноши. Марк невольно смущался под его пытливым взглядом.
-- Марк, дитя мое, -- тихо заговорил старик. -- Твой дух не спокоен, ты страждешь... Скоро исполнится девяносто лет, как я живу на свете. Я многое повидал, многому научился, я привык читать в душе тех людей, которые мне дороги... Марк! Скажи мне, о чем ты страдаешь?
Слава Карлоса глубоко взволновали молодого человека. Тоска, которая не покидала его, теперь, казалось, удвоилась, слезы подступали к глазам.
-- Дядя! Нет! Отец! Учитель! -- заговорил он прерывистым голосом, опустившись на колени перед старцем и покрывая поцелуями епх морщинистую руку. -- Отец! Я стражду, ты прав, прав, как всегда! Непонятная тоска гложет мое сердце. Я задыхаюсь здесь, мой отец, мой учитель! Меня тянет на простор, куда-нибудь далеко-далеко. Я часто грежу наяву. Мне слышится, что кто-то зовет меня так жалобно, что мое сердце замирает от горя. Едва я задремлю -- меня посещают дивные сны. То я вижу себя в глубине дремучего леса. Зима... Снег густым слоем покрывает землю, целые сугробы нанесло у подножья деревьев. Лунная ночь. Месяц светит так ярко, как мне никогда не случалось видеть здесь. На ветвях колючих деревьев лежит белый налет, искрящийся под лучом месяца. Тихо -- так тихо, что кровь стынет в жилах от непостижимого ужаса. И вдруг словно стон проносится по лесу. Смолкает, и снова, снова, уже не один, десятки, сотни... Лес говорит! От каждого дерева исходит вопль: "Наш! Наш!" Колючие оледенелые ветви обвивают меня... Я вскрикиваю от ужаса и просыпаюсь, покрытый холодным потом... Иногда я вижу большой город. Блещет на солнце многое множество церковных куполов. Узкие улицы полны народом. Гудят колокола. Я в толпе. У меня легко и радостно на сердце. Мне кажется, что я в своей семье, что вокруг меня мои братья. Толпа влечет меня, и я иду. Куда -- не знаю сам, кажется, в родимый дом. Родным веет на меня от всего: от домов, покрытых черепичными или тесовыми крышами, от церквей, разливающих по городу могучие звуки, от садов... Кажется, что ветки деревьев, покрытые свежею светло-зеленою листвою, приветливо кивают мне... Иногда, отец-учитель, мне в дреме кажется, что к моему изголовью слетают две девы, прекрасные как ангелы. Они не похожи на здешних. У них золотистые косы, их кожа белизной напоминает снег... Они целуют меня, называют милым, своим. Я, кажется, и теперь слышу их серебристые голоса, говорящие: "Милый! спеши в край родной!" Горячие поцелуи их жгут меня, кровь кипит у меня в жилах... Отец! Учитель! ты мудр! Объясни же, что это такое! Я стражду, стражду! Ах, отец, отец!
Марк припал лицом к коленям старца. Голос его прервался от рыданий.
Карлос гладил рукою белокурые волосы юноши. Бледные губы его тихо шевелились.
-- Судьба! Судьба! -- шептал он, покачивая седою головой, и потом добавил: -- Успокойся, дитя мое! Сейчас ты поймешь, что значит твоя тоска. Судьба зовет тебя! Успокойся-- нам еще о многом нужно говорить. Встань и сядь!
Последние слова Карлос произнес повелительным тоном. Марк опустился на скамью и взглянул на старика. Лицо Карлоса было серьезно, почти строго.