Солнце уже перевалило за полдень, когда он, наконец, пришел в аул.
Аул был большой. Кривыми рядами лепились серые глиняные мазанки на выгоревшем от солнца бугре. Посреди аула площадь, и на ней лавки и чайханы.
На площади кучки народу. Всюду в воздухе торчат оглобли распряженных повозок, возле них разложены тюки шерсти, овчин, груды глиняных горшков и мисок. В стороне овцы, быки, верблюды и возле них пастухи полудикие, оборванные, из глухой степи — точь-в-точь как те, что повстречал Юсуф по дороге.
В чайханах под навесом сидят люди, пьют жирный киргизский чай, заедают белым пухлым хлебом.
Ходит Юсуф, смотрит, как они едят, а попросить не решается. Смотрят и на него люди, молча разглядывают грязного, оборванного чужака.
«Эх, — думает Юсуф, — если бы знали, что я голоден, может и накормили бы».
Ходит он, заглядывает во внутрь, а попросить совестно. Наконец решился.
Подошел он к одной лавке, где хозяин дремал за стойкой. Постоял немного, только хотел попросить.
— Кетчь, кетчь — прочь, — сказал торговец, разлепляя глаза.
Словно варом обдало Юсуфа. Сгорбился он и пошел долой с площади.