Утром встал, есть хочется до рези в животе.
Сходил узнать про новый поезд — сказали ему, что будет не раньше, как дня через два.
«Ну, — думает, — за два дня тут с голоду пропадешь. Надо сходить в аул — продам шинель, достану хлеба, а к вечеру сюда вернусь, поезда ждать. По-киргизски я хорошо знаю, взять с меня нечего. Если и нарвусь на басмачей, авось, нетронут. Да и после налета на поезд они, верно, смотались подальше».
Расспросил он еще раз про дорогу. Выпил воды, подпоясался потуже. Выломал себе из забора жердочку и пошел степью в сторону аула.
Сначала дорога была рыхлая, песчаная, такая, что нога тонет. И только кое-где торчали из земли, как большие картофелины, розовые гранитные валуны. Потом пошли холмы, балочки, с отвесными, источенными ветром краями, в которых гнездились дикие голуби.
Дошел Юсуф до кургана, взошел на вершину. Обернулся — станция далеко позади и внизу осталась, как лишай выросла на степи, и в обе стороны от нее полотно желтыми полосками расходится. От кургана взял он немного правее, как учил стрелочник, и пошел дальше. Скоро и станция пропала из виду.
Утром итти было легко, а как стало припекать, начал Юсуф уставать. Разморило его жарой, в ногах слабость, после станционной ржавой воды мутит. Идет он, жердочкой подпирается, голодную слюну в сторону сплевывает. Прошел верст десяток, перебрался через крутой овраг, выбрался на другую сторону, глядит — вдалеке пригорок, словно кустарником порос. Отошел еще немного — смотрит, движется кустарник. То был внизу, а теперь поднялся до половины пригорка. Догадался Юсуф, что это не кусты, а овцы.
«Ну, — думает, — надо обойти стадо. А то у пастухов собаки злые, почуют чужого человека — разорвут».
Стал он забирать стороною. Вдруг видит — вынырнули вдали из-за пригорка две точки, маленькие, словно блохи, и скачут в его сторону.
Испугался он, оглянулся, где бы укрыться. Да куда тут спрячешься — везде степь голая, гладкая, как тарелка.