Но послѣднія лѣтъ десять, благодаря наступившей въ странѣ анархіи, генгешъ уже не собирался никѣмъ, и, въ виду этого, меня затрудняли вопросы: гдѣ и какимъ способомъ собрать этотъ первообразъ парламента, да еще туркменскій?.. Было еще обстоятельство: я звалъ, что на генгешъ собирается до трехсотъ представителей, и каждый изъ нихъ пріѣзжаетъ съ двумя-тремя провожатыми. Нужно было принять всю эту ораву, поставить кибитки для ея размѣщенія и прокормить ее и сотни лошадей, по крайней мѣрѣ, три дня. Говорили, что это удовольствіе обходится въ нѣсколько тысячъ крановъ, которыхъ у меня тоже не было. "Какъ тутъ быть?" -- ломалъ я свою голову, и съ этимъ вопросомъ обратился въ ханшѣ Гюль-Джамалъ, о которой не лишнее сказать здѣсь нѣсколько словъ.

Какъ мнѣ разсказывали въ Мервѣ, Гюль-Джамалъ считалась въ молодости одною изъ красивѣйшихъ дѣвушекъ своего племени, и, по оригинальному обычаю туркменъ награждать заслуги своихъ выдающихся людей, была выдана въ жены Нурверды-хану, по приговору народа, вмѣстѣ съ значительнымъ райономъ земли и съ цѣлымъ оросительнымъ каналомъ. Но она оказалась обладательницею не только красоты, но еще и замѣчательнаго ума, такта, доброты и щедрости, и, благодаря этому, овладѣла вскорѣ и волею своего мужа, и симпатіями народа настолько, что нерѣдко вліяла на рѣшеніе даже весьма важныхъ общественныхъ вопросовъ. Словомъ, Гюль-Джаланъ была тогда, въ прямомъ и переносномъ значеніи, самою состоятельною личностью Мерва. Нечего и говорить, что я жаждалъ склонить на свою сторону столь популярную текинку, и, разсчитывая на нее, я не ошибся.

Выслушавъ меня, она проговорила безъ колебанія:

-- Въ интересахъ нашего народа и моихъ сыновей, я не разъ приносила и не такія жертвы... Я созову генгешъ отъ твоего имени и охотно приму на себя всѣ хлопоты и издержки по пріему, если только ты надѣешься на успѣхъ...

-- Я увѣренъ, что Мервъ или послѣдуетъ моему доброму совѣту, или сдѣлается жертвою русскихъ пушекъ, -- отвѣчалъ я, и затѣмъ деликатно намекнулъ ей, что, во всякомъ случаѣ, ея издержки будутъ оцѣнены.

Это было 28-го декабря 1883 года. Ханша въ тотъ же день разослала гонцовъ по всѣмъ направленіямъ, съ приглашеніемъ на генгешъ, а въ теченіе слѣдующихъ двухъ дней шли у нея горячія приготовленія къ пріему сотенъ гостей. Изъ сосѣднихъ ауловъ свозили на верблюдахъ кибитки и устанавливали ихъ на ближайшей полянѣ. Рѣзали массу барановъ, десятки туркменовъ пекли хлѣбъ, варили рисъ и т. п. Всѣмъ этимъ непосредственно распоряжалась сама Гюль-Джамалъ. Вездѣ былъ ея глазъ, вездѣ слышался ея голосъ -- спокойный, но повелительный.

30-го декабря начались съѣздъ и угощеніе. Отъ говора и криковъ, топота и ржанья коней, непрерывнаго лая собакъ и неразлучныхъ съ туркменскими сборищами гортанныхъ пѣсенъ съ монотоннымъ рокотомъ балалайки, съ утра до поздней ночи стоялъ непрерывный звонъ во всемъ аулѣ ханши. А я въ это время, растянувшись на коврѣ или расхаживая по двору, обдумывалъ ультиматумъ, для предъявленія его, въ возможно внушительной формѣ, представителямъ Мерва.

Около десяти часовъ утра 1-го января 1884 года всѣ съѣхавшіеся ханы, кетхуды, ахсакалы всѣхъ родовъ и волѣкъ Мервскихъ текинцевъ, въ числѣ около трехсотъ человѣкъ, усѣлись огромнымъ кольцомъ, на равнинѣ, за ауломъ ханши. За ними сплошной стѣной тѣснились двѣ-три тысячи любопытныхъ, а въ срединѣ круга билъ разостланъ для меня небольшой коврикъ.

Когда дали знать, что генгешъ готовъ и ожидаетъ меня, я направился къ нему въ сопровожденіи Пацо-Пліева, который остался внѣ круга. Войдя въ средину одинъ, я произнесъ громко по-туркменски:

-- Привѣтъ вамъ, уважаемые ханы и представители мервскаго народа!