Я, молча, кивнулъ головой.
-- Я знаю, мервцы вамъ дали бумагу, что принимаютъ русское подданство. Но придаете ли вы серьезное значеніе этой бумагѣ?
-- Конечно.
-- Въ такомъ случаѣ, я прочту вамъ то, что пишетъ мнѣ изъ Мерва одинъ изъ моихъ тайныхъ агентовъ.
Съ этими словами ханъ досталъ изъ-подъ тюфячка, на которомъ сидѣлъ, исписанный по-туркменски листъ бумаги и почти съ иронической улыбкой прочелъ изъ него слѣдующій отрывокъ:
"Сегодня выѣхалъ отсюда пріѣхавшій изъ Асхабада и пробывшій здѣсь двѣ-три недѣли русскій "саибъ-мансабъ" {Чиновникъ, офицеръ.} Алиханъ. Люди, чающіе что-либо получить за это, выдали ему бумагу, что нашъ народъ принимаетъ подданство Бѣлаго Царя. Народъ же, конечно, только смѣется надъ этимъ. Подобныя же бумаги мы не разъ давали пріѣзжавшимъ къ намъ изъ Ирана, Авганистана и даже Англіи, и готовы дать еще кому угодно"...
-- Если подобныя бумаги, виданныя пріѣзжимъ изъ разныхъ странъ, -- произнесъ я, подчеркивая каждое слово, -- остались только бумагами, то, значитъ, повелители этихъ странъ были не въ силахъ ими воспользоваться. Русскій государь не таковъ. Онъ не позволитъ съ собою шутить!..
-- Подождемъ, увидимъ, -- отвѣтилъ ханъ.
-- Могу васъ увѣрить, -- заключилъ я, -- что если не увидите, то услышите, что я правъ, и гораздо ранѣе, чѣмъ вы думаете...
Вернувшись черезъ два дня послѣ этого разговора въ Карры-бентъ, мы съ полковникомъ Муратовымъ и съ Мервскою депутаціею выѣхали на слѣдующій день въ Асхабадъ, куда прибыли въ полдень 22 января.