За любовь къ волѣ человѣческой.
Н. Огаревъ.
Николай I, исходя на престолъ, тотчасъ же употребилъ всѣ зависящія отъ него средства -- сдѣлаться "незабвеннымъ." Онъ повѣсилъ пять декабристовъ, остальныхъ сослалъ въ Сибирь, но на каторгѣ онъ не тиранилъ своихъ беззащитныхъ жертвъ. Генералъ-губернаторъ Спбири Муравьевъ Амурскій, давшій имъ возможную свободу, боялся отвѣтственности передъ Николаемъ, и, къ великому своему удивленію, не получилъ даже выговора, а услыхалъ слѣдующія, удивительныя слова: "Я для примѣра долженъ былъ къ нимъ отнестись строго, но я не хочу ихъ карать теперь: они и такъ наказаны!"
Николай сослалъ (навѣрное тоже для примѣра) на десятилѣтнюю каторгу кружокъ Петрашевскаго за проникновеніе идеями Фурье, Кабе и за прочтеніе вслухъ письма Бѣлинскаго къ Гоголю.
Николай носилъ на могучихъ плечахъ незабвеннѣйшую, мѣдную голову; мѣдь, изъ которой отлита была его голова, годилась бы по звонкости, упругости звука и прочимъ качествамъ не для трона, но для лучшаго колокола, лучшей церкви первопрестольной столицы нашей Москвы. Онъ вѣровалъ очень искренно, что самодержавіе подъ ручку съ православіемъ, окруженныя дремучими лѣсами розогъ, могутъ спасти наше дорогое отечество. Онъ гналъ сквозь строй всю Россію, не прерывая этого филантропическаго занятія даже ночью. Путь самодержавнаго прогресса былъ усѣянъ отрепанными пучками розогъ, былъ вспрыснутъ кровью отечественныхъ задовъ. Никогда неразсуждающій солдатъ, онъ стремился сдѣлать 80-милліонное царство неразсуждающимъ солдатомъ. Идеалъ Николая былъ такой же мѣдный и выполированный, какъ его голова. Раскруглый невѣжда, не прочитавшій во всю жизнь ни одной книжки, онъ съ остервенѣніемъ гналъ литературу; литература и декабристы были для него синонимами. Цѣлый день онъ носился на борзомъ конѣ, и его уста гремѣли: "Благодарю, ребята!", "молодцы!" "хорошо!" Или же изъ царственныхъ устъ, какъ изъ жерла Везувія, вырывались шипѣнія, клокотанія, сѣрные нары и дымъ; за ними, немедленно, слѣдовали разрушительныя сотрясенія: у виновныхъ очень тщательно отдирали мясо отъ костей; о, ни прогуливались между тысячами солдатъ, вооруженныхъ прутьями.
Севастопольская воина обрушилась грозою на главу нашего мѣднаго всадника: въ нѣсколько лѣтъ идеалъ, не смотря на его металлическія свойства, разлетѣлся безъ остатковъ; самодержавіе и православіе узрѣли себя заплеванными. Не удалось спасти отечества острогами, крѣпостями, работой, кнутами, III отдѣленіемъ, цензурами, закрытіями университетовъ. Царское "быть по сему" не привело ровно ни къ чему...
Мѣдный всадникъ проигралъ всѣ ставки и очень вѣжливо попросилъ своего домашняго врача угостить его ядомъ... неоцѣненный домашній врачъ угостилъ, и мѣдная голова покоится въ металлическомъ саркофагѣ, въ назиданіе своему потомству.
Суровый приговоръ изрекла надъ опочившимъ мѣднымъ всадникомъ очнувшаяся отъ безконечныхъ порокъ Россія. Отовсюду зашумѣли голоса: "Брандмейстеръ!" "Висѣльникъ!" "Экзекуторъ!" "Царственный чурбанъ!" И много, очень много еще болѣе лестныхъ, игривыхъ и совершенно нецензурныхъ кличекъ и выраженій. Зашумѣвшіе вѣрноподданные ясно показали, что нельзя очень пристраститься къ вѣчному лежанію на скамьѣ, подъ розгами...
Не по кровавымъ ступенямъ, но по роскошнымъ, бархатнымъ коврамъ взошелъ на опозоренный тронъ Александръ II -- освободитель. Насколько глазныя железа Николая были дѣвственно упруги и свѣжи, настолько глазныя железы сына оказались рыхлы и расположены къ катарральнымъ истеченіямъ. Это удивительное въ домѣ Романовыхъ устройство железокъ предрекало славное сантиментальное царствованіе. Новый монархъ, еще до трона, чувствовалъ позывъ къ вину, клубничкѣ и реформамъ, съ тою разницею, что реформы онъ любилъ умѣренныя, пьянство и питаніе клубничкою -- необузданная. Новый царь зашалилъ реформами. Царь и правительство -- что очень рѣдко случается -- занялись ариѳметическими выкладками: "гораздо лучше -- разсуждали они -- освободить крестьянъ, оставивъ ихъ голыми-нищими, сбывъ имъ по дорогой цѣнѣ негодную землю, чѣмъ дожидать той благословенной минуты, когда они съ дрекольями и ножами въ рукахъ перебьютъ и перерѣжутъ всю опору государственную, лучшихъ хранителей трона. Гораздо пріятнѣе, и на видъ благообразнѣе грабить Россію, съ широкимъ участіемъ безсловемнаго земства, чѣмъ съ помощью чиновниковъ, которые черезъ чуръ не забываютъ себя, и тѣмъ конкуррируютъ государственной благой опекѣ. Что же касается до суда надъ несчастнымъ Трифономъ или Степаномъ, то не все ли равно, кто засудитъ ихъ, полиція или гласный судъ! Мы ровно ничего не проигрываемъ, но огромно выигрываемъ передъ державами и нашими несравненными вѣрноподданными. Но совсѣмъ другое, когда дѣло дойдетъ до обузданія нашего самодержавія, до отвѣтственности министровъ, таинственныхъ нашихъ владѣній въ III отдѣленіи -- тутъ все пойдетъ по старому: съ политическими преступниками мы расправимся но своему; дѣло идетъ не о Россіи, а о нашемъ спокойствіи!... Мы закуемъ мысль въ стальныя цѣпи, запрячемъ ее подъ семь кованныхъ замковъ."
Полилось шампанское, полились слезы, полились и реформы!!...