Заликовали столбы государственные, узрѣвъ неизрѣченную глупость вѣрноподданныхъ. Отборные пискари и негодныя плотицы, тучами, виляя хвостиками, понеслись на царскую удочку... понеслись они даже не на червячка, а на хлѣбныя крошечки!... Заликовали подданные отъ всерадостной мысли, что имъ позволили быть громадно глупыми... Сказочное время переживала моя святая родина: изъ Лондона (о, золотое время вѣры и довѣрія!) отправились письма къ императору и императрицѣ; идилліею дышали письма, въ и ихъ говорилось о широкихъ реформахъ, о великомъ царскомъ предназначеніи. Государь прочелъ письмо и омочилъ его катарральною слезинкою. Если сердца грозныхъ агитаторовъ на время смягчились, то до какого размягченія дошли сердца патріотическія,-- ни разсказать, ни перомъ ни описать!... Дорогая Русь!! Неисчерпаемыя залежи безкорыстнаго, безупречнаго холопства таятся въ нѣдрахъ твоихъ, ничто передъ ними твои желѣзные рудники, серебро и золото, даже крохами кажутся массы нерповаго хлѣба, выпускаемыя тобою въ далекіе края!... Но отрезвѣли ли послѣ патріотическаго угара отечественныя мирныя стада?... Послѣ кабачныхъ пиршествъ заскребли ли у нихъ кошки на сердцѣ?... Поняли ли малолѣтніе патріоты, что безжалостно-нагло дурачили ихъ рефориишками, что и не снилось никому обновлять націю? Все велось и свелось на гумозные пластыри, клистиры съ мыломъ и деревяннымъ масломъ и кровочистительное... Закипѣло ли въ ихъ душахъ неукротимое негодованіе, когда злодѣйства начали смѣняться злодѣйствами, идя кресчендо!?... Нѣтъ! патріотическое большинство до настоящей минуты валяется, угорѣлое, въ ногахъ императорскихъ; рабы ползаютъ, съ чадомъ въ головѣ, по полу и бормочутъ безсмысленныя слова: "мягкая, гуманная личность," "все несчастіе въ слабохарактерности," "онъ сбиваемъ съ толку придворными," "его запугиваютъ," "его нервы въ конецъ разстроены!" Эти фразы -- не выдумка, ихъ слышалъ сотни разъ каждый. Разберемъ эти летучія характеристики: "мягкая личность." И не смотря на это, она подмахиваетъ сотни злодѣйскихъ приговоровъ!... Я не помню ни одного случая, гдѣ бы эта царствующая мегера смягчила приговоръ. Если было возможно, онъ усиливалъ приговоръ; въ послѣднихъ политическихъ процессахъ онъ воспользовался святымъ правомъ миловать и перемѣнялъ разстрѣливаніе на висѣлицу... "Все несчастіе въ слабохарактерности." Когда дѣло идетъ о широкихъ реформахъ,-- онъ нерѣшителенъ; когда дѣло зайдетъ о ворующихъ и куролесящихъ министрахъ, Муравьевыхъ, Апраксиныхъ, Дренякиныхъ, засѣкающихъ политическихъ преступниковъ Треповыхъ, Митрофаніи, Струсбергахъ, Шумахерахъ,-- онъ слабохарактеренъ; но когда дѣло коснется Каракозова, Нечаева, тайной пропаганды -- онъ черезъ чуръ характеренъ!!... "Онъ сбиваемъ съ толку придворными." Если такъ, то зачѣмъ эта пѣшка, этотъ пигмей навивается самодержцемъ? зачѣмъ пассивному, рыхлому ничтожеству -- царю-тряпью отдаютъ 30 милліоновъ ежегоднаго содержанія!? "Его запугиваютъ, у него нервы въ конецъ разстроены." Въ такомъ случаѣ на что нуженъ Россіи ребенокъ, боящійся страшныхъ скалокъ, кричащій отъ и ихъ во снѣ? Русскій тронъ не лазаретная постель. Сдайте въ богадѣльню выжившаго изъ ума стараго, запуганнаго, неизлечимо больнаго ребенка. Самодержавные, разстроенные нервы разстроили къ копенъ всю Россію, разстроили въ конецъ здоровье тысячъ молодыхъ людей!!...
Поверхностный, чуть прикасающійся къ предмету обзоръ покажетъ господамъ-патріотамъ, что Александръ II и перемежающеся правительство -- одурѣвшіе злодѣи, которыхъ не оправдываетъ ни время, ни окружающая ихъ жизнь, и которыхъ, можетъ быть, впослѣдствіи оправдаетъ психіатрія. Александръ II отличается тѣмъ старушечьимъ, мелкимъ, черствымъ звѣрствомъ, передъ которымъ блѣднѣютъ размашистая звѣрства Николая. Александръ II -- достойная копія съ достойнаго своего наставника, Якова Ростовцева. Ростовцевъ запарывалъ до смерти несчастныхъ кадетъ, и въ то время, когда ручьи крови лились изъ жертвы и раздавались хриплые, затихающіе стоны, онъ горько плакалъ и говорилъ: "Мнѣ жаль тебя, но я пополняю долгъ мой." Николаевскія злодѣйства не замаскировывались такъ тщательно, не закутывались игрою въ судъ, не заговаривались адвокатами, не замазывались отводящими глаза подачками, смертельный ядъ не подслащивался! Во времена Николая слѣпой произволъ душилъ и не кривлялся передъ жертвою. Въ царствованіи Александра слѣпой произволъ, запустивъ раскаленныя до бѣла щипцы во внутренность жертвы, рветъ и жжетъ все внутри и, благолѣпно улыбаясь, сладко лепечетъ о печальной необходимости. Только сотая часть злодѣйствъ свершается откровенно напрямикъ,-- все остальное мерзко, до безумія жестоко -- во мракѣ. Молодежь не такъ часто, какъ многіе думаютъ, умираетъ по тюрьмамъ; но за мѣсяцъ, на недѣлю до смерти несчастнаго юношу выпускаютъ умирать на свой счетъ; за часъ до смерти ему даютъ полюбоваться солнышкомъ, свободой; за часъ до смерти его легкія впиваютъ свѣжій воздухъ. Молодежь додерживаютъ по щелямъ остроговъ до яркихъ признаковъ идіотизма или сумасшествія и, во избѣжаніе скандала, выпускаютъ съ ума сходить на слободѣ, въ своей семьѣ. Людей ни къ чемъ неповинныхъ, но смѣющихъ быть знакомыми съ опасными людьми, сдаютъ подъ присмотръ полиціи, подвергаютъ административнымъ высылкамъ; подвергнувшіеся этой невинной процедурѣ, обречены на тихое угасаніе къ пустынныхъ дебряхъ, безъ книгъ, средствъ, людей, съ строгимъ, запрещеніемъ добывать себѣ средства къ жизни; если административная жертва -- докторъ, онъ не имѣетъ права точить; учитель не имѣетъ права давать уроковъ. Но если онъ самъ не имѣетъ ровно никакихъ правъ, то на то всѣ, до послѣдняго будочника, имѣютъ надъ нимъ права безъ границъ. Въ медленной, нестерпимо мучительной агоніи погибаетъ молодая, полная огня и силы жизнь; но этотъ родъ гибели -- сравнительное блаженство, это удѣлъ слегка заподозрѣнныхъ, ни въ чемъ не уличенныхъ личностей.
Я не стану разсказывать о поразившихъ Европу чумныхъ опустошеніяхъ, произведенныхъ во время польскаго возстанія; на бѣдную страну была напущена сѣдая гіена; четверть націи била переселена въ Сибирь и захолустья. Во время разгара вѣшанія Муравьевъ получилъ отъ Александра только одно знаменательное слово: "свирѣпствуйте" (sévissez). Я не стану говорить о заѣданіи цѣлыхъ племенъ на Кавказѣ, нѣтъ! я приблизительно подведу итогъ роднымъ намъ по плоти и крови жертвамъ. Польскую висѣлицу силились оправдать необходимостью,-- домашнія злодѣянія оправдать не чѣмъ. Нашъ царь и правительство не люди, но вороны, питающіеся падлою...
Въ 1861 году Безднинскія злодѣйства.-- Крестьяне, послѣ удивительнаго освобожденія, ясно почувствовали, что имъ дарована завидная свобода умирать съ голода и холода на отведенныхъ имъ, по очень дорогой цѣнѣ, пескахъ и мѣлѣ. Во многихъ мѣстахъ, гдѣ мѣлъ и песокъ оказались очень безукоризненными, крестьяне начали волноваться; во время подобныхъ волненій являются обыкновенно вдохновенныя великія личности, воплощающія въ себѣ завѣтныя мечты и желанія народа, и способныя геройски умереть за народъ. Океанъ во время своихъ страшныхъ бурь часто, говорятъ, выбрасываетъ драгоцѣнныя жемчужины. Въ Казанской губерніи, Спасскаго уѣзда, селѣ Безднѣ, крестьянинъ Антонъ Петровъ утверждалъ, что обнародованный манифестъ фальшивый; говорилъ, что земля принадлежитъ крестьянину, что пришелъ желанный конецъ страшнымъ податямъ и рабству. Только что извѣстіе объ этихъ воззрѣніяхъ дошло до Казани, предержащая власть напустила на село Бездну убійцу -- графа Апраксина съ ротой днѣпровскаго полка. Апраксинъ принадлежалъ къ тѣмъ незатѣйливымъ людямъ, которые подъ словомъ усмиреніе подразумѣваютъ выворачиваніе внутренностей и сдираніе кожи; ихъ краснорѣчіе и правосудіе -- штыки и пули. Апраксинъ, прибывъ въ Бездну, потребовалъ у собравшагося народа выдачи Антона Петрова; народъ отказался выдать своего заступника, говоря: "онъ добрый, тихій человѣкъ и стоитъ за правду. Апраксинъ рѣшилъ стрѣлять по народу.-- Черезъ часъ все было кончено. Искалѣченные крестьяне валялись съ глухими стонами на площади. Во время разгара убійствъ, чтобы прекратить ихъ, Антонъ Петровъ самъ отдался въ руки изверговъ. 120 человѣкъ были убиты наповалъ, 72 человѣка умерло въ страшныхъ мукахъ отъ ранъ до прибытія врача; многіе изъ бѣжавшихъ отъ пуль утонули, провалившись на льду. Врачъ пріѣхалъ черезъ 3 дня, но подать помощи не могъ: онъ забылъ хирургическіе инструменты, они прибыли черезъ двѣ недѣли... Полевой военный судъ приговорилъ Антона Петрова, за его мечту о свободѣ, за его свѣтлый взглядъ на царя, котораго онъ не считалъ способнымъ издавать обнародованный имъ манифестъ, къ разстрѣлянію; 12 пуль такъ были дурно направлены, что не могли убить истощеннаго, отъ природы слабаго, человѣка; пуля въ упоръ покончила адскія муки. Александру по душѣ пришлась апраксинская расправа, онъ началъ входить во вкусъ: l'appetit vient en mangeant.
Въ томъ же году генералъ Дреникинъ въ Пензенской губерніи, усмиряя ничѣмъ не обнаруженное, но глубоко подозрѣваемое имъ волненіе, убилъ 9 человѣкъ, 28 тяжело ранилъ, 30 прогналъ сквозь строй и 22 человѣка сослалъ на поселеніе.
Въ 1875 г. въ Чигиринскомъ уѣздѣ, Кіевской губерніи, 200 семействъ, послѣ ужасающихъ кровавыхъ порокъ, были закованы въ кандалы и сосланы на поселеніе въ Сибирь. Все преступленіе крестьянъ заключалось въ томъ, что они не хотѣли брать въ надѣлъ по огромной цѣнѣ великолѣпныя песочныя розсыпи, не хотѣли, не смотря на штыки, признать чудный песокъ чуднымъ черноземомъ.
Не даромъ Александръ сказалъ московскому дворянству: "пусть лучше реформы идутъ сверху, чѣмъ снизу." Онъ правъ и способенъ въ рѣдкихъ случаяхъ быть даже логичнымъ (самосохраненіе -- вещь великая!), для него и правительства лучше пули и штыки сверху, чѣмъ ножи и дреколья снизу. Что же дѣлать, если интересы воюющихъ сторонъ такъ фатально расходятся!
Въ 1861 году аресты и бойни студентовъ.-- За невинный протестъ студентовъ петербурскаго университета противъ новыхъ стѣснительныхъ правилъ университетъ былъ закрытъ; сотня молодыхъ людей была засажена въ Петропавловскую крѣпость, около двухъ сотъ были перевезены въ Кронштадтскую. Московскіе студенты, возмущенные этими арестами и новыми правилами, послали депутатовъ къ своему попечителю, просить принять адрессъ къ государю; попечитель не принялъ; они силою вошли въ Профессорскую залу къ попечителю и заявили свои требованія. Ночью начались аресты. На слѣдующій день большая толпа студентовъ, узнавшая объ арестахъ, рѣшилась идти съ жалобой къ генералъ-губернатору; 200 человѣкъ пошли по Тверской улицѣ, но на площади, противъ дома генералъ-губернатора, произошло кровавое избіеніе: изъ засады на студентовъ бросились верхами жандармы, она хватали всѣхъ безъ различія, били, разбивали лица, волочили несчастныхъ по землѣ; одного студента удавили шарфомъ, другого ударили тесакомъ по головѣ, онъ упалъ замертво и былъ раздавленъ наѣхавшимъ жандармомъ. Пока шла ловля, плѣнныхъ загнали на большой дворъ Тверской части и, не смотря на морозъ, съ нихъ стащили шинели; они стояли голодные, рискуя жизнью, съ 11-ти часовъ утра до перваго часа ночи. На дворѣ произошли сцены такого свирѣпаго характера, что перестаешь довѣрять неотразимымъ документамъ, сохранившимся по этому дѣлу: жандармъ ударялъ больнаго и чрезвычайно слабаго студента въ лицо, разбилъ очки и стекла вошли въ глаза несчастнаго; тесаками измяли грудь другому студенту и полумертваго бросили на дворъ Тверской части, онъ умеръ вскорѣ въ клиникѣ съ восемью другими избитыми и искалѣченными. Монарху-реформатору эти сцены показались недостаточно энергичными: гуманность и либерализмъ были недостаточно размашисты! Онъ приговорилъ десятки къ ссылкѣ въ отдаленныя губерніи, десятки -- къ исключенію изъ университета, десятки отдалъ на забаву кроткой жандармеріи и стыдливо мягкой полиціи. Наблюдательный человѣкъ могъ уже предвидѣть, что изъ этихъ сѣверныхъ, густо уродившихся цвѣточковъ, впослѣдствіи разовьются роскошные пунцовые плоды, въ родѣ избіенія на казанской площади въ Петербургѣ въ 1876 году.
Въ 1863 г. въ Казани за распространеніе возваній и ложнаго манифеста были сначала выморены въ острогѣ, а потомъ разстрѣляны въ Поддужной слободѣ на площади: Иваницкій, Мрочекъ, Станкевичъ и французъ Киневичъ. Спустя нѣсколько мѣсяцевъ на той же площади разстрѣлянъ пойманный въ Польшѣ по тому же дѣлу, Чернякъ. Приговорены къ 15-ти лѣтней каторгѣ: Олехнопецъ, Маевскій, Госцевичъ и Иванъ Орловъ; десятилѣтней каторгѣ -- поручикъ Михайловъ, послѣ мучительнаго двухлѣтняго заключенія; 4-хъ лѣтней каторгѣ -- Элпидинъ, Булгаковъ и проч...
Въ 1865 г. сосланъ въ Сибирь на вѣчное поселеніе Серно-Соловьевичъ за сношеніе съ лондонскими изгнанниками и за пріютъ, данный Кельсіеву, во время его тайнаго пріѣзда въ Петербургъ. Дорогой въ Сибирь онъ заболѣлъ, но продолжалъ путь, часто падая отъ страшнаго изнеможенія; во время одного изъ паденій черезъ него переѣхала тройка, везшая ссыльныхъ. Онъ былъ свезенъ въ Иркутскую больницу и тамъ вскорѣ умеръ... Великій счастливецъ!!...