Наконецъ его охватила какая-то летаргія, хотя и прерывавшаяся по временамъ приступами жесточайшихъ душевныхъ мученій. Онъ пересталъ замѣчать теченіе времени, пересталъ обращаться съ одними и тѣми же вопросами къ своему тюремщику, который никогда на нихъ не отвѣчалъ. Разъ онъ какъ-то попросилъ его дать ему молитвенникъ, потому что онъ уже началъ забывать столь знакомыя ему слова Евангелія. На это послѣдовалъ отвѣтъ въ установленныхъ для такихъ случаевъ выраженіяхъ, что единственною его книгою должно быть его собственное сердце, которое онъ долженъ пристально изучать, чтобы приготовиться въ покаянію въ своихъ грѣхахъ.
Во время утреннихъ часовъ, наружная дверь его кельи,-- ихъ было двѣ,-- оставалась открытою, для освѣженія воздуха. И въ это время до него часто долетали звуки шаговъ по корридору и шумъ отворявшихся дверей. Онъ испытывалъ тогда страстное желаніе, съ примѣсью слабой надежды, чтобы кто нибудь вошелъ въ нему. Но ожиданія его были напрасны. Нѣкоторые изъ инквизиторовъ были хорошими знатоками человѣческой натуры. Они пристально слѣдили за Карлосомъ до его ареста и пришли въ заключенію, что полное и продолжительное одиночество было лучшимъ средствомъ для излеченія его болѣзни.
Однажды утромъ, судя по движенію въ корридорѣ, онъ догадался, что приходили въ одному изъ его товарищей по заключенію. Среди наступившей потомъ тишины, раздались совершенно необычные въ этомъ мѣстѣ звуки, Кто-то пѣлъ звучнымъ, громкимъ и даже веселымъ голосомъ:
"Vencidos van los prailes; vencidos van!
Corrldos van los lobos; corridos van!"
(Вотъ идутъ монахи; вотъ они бѣгутъ!
Вотъ бѣгутъ волки; конецъ волкамъ)!
Каждымъ нервомъ, каждой фиброй своего тѣла отзывался на эту пѣсню несчастный узникъ. Очевидно, это была торжествующая пѣсня. Но кто былъ пѣвецъ, кто дерзнулъ наполнить торжествующими звувами это мѣсто ужаса и печали.
Карлосъ гдѣ-то прежде слыхалъ этотъ голосъ. Діалектъ былъ особенный -- не кастильскій и не андалузскій. Такъ могъ говорить только одинъ человѣкъ, голосъ котораго одинъ разъ раздавался въ его ушахъ, и который сказалъ ему:-- "чтобы накормить алчущаго, напоить жаждующаго, дать свѣтъ бродящимъ во мракѣ и покой труждающимся, я разсчиталъ, чего будетъ это стоить,-- и готовъ поплатиться".
Что бы ни сдѣлали съ его тѣломъ мучители, очевидно, Юліано Фернандецъ по прежнему былъ бодръ и силенъ духомъ. И слова этой грубой пѣсни должны были вдохнуть надежду въ сердца его товарищей узниковъ и дать имъ знать, что "волки", сами, посѣщавшіе его келью, были побѣждены силою духа.