Въ продолженіе двухъ предъидущихъ недѣль нервы его были страшно натянуты. Ожиданіе было мучительнѣе самой дѣйствительности. Сонъ рѣдко посѣщалъ его, и то урывками. Неудивительно, что онъ почти тотчасъ же заснулъ крѣпкимъ сномъ отъ одного утомленія.
Онъ чувствовалъ такую слабость, что когда на слѣдующее утро передъ нимъ поставили пищу, онъ только на моментъ открылъ глаза и опять погрузился въ тяжелый сонъ. Только по прошествіи нѣсколькихъ часовъ онъ окончательно пробудился. Нѣсколько времени онъ лежалъ на спинѣ съ открытыми глазами и разсматривалъ съ какимъ-то страннымъ любопытствомъ маленькое отверстіе въ верху двери и слѣдилъ за слабымъ солнечнымъ лучемъ, пробивавшимся сквозь рѣшетку и отражавшимся свѣтлымъ пятномъ на противуположной стѣнѣ.
Тутъ онъ внезапно вздрогнулъ и спросилъ себя: "Гдѣ я? Слѣдовавшій за тѣмъ мысленный отвѣтъ наполнилъ его сердце ужасомъ и отчаяніемъ.
-- Погибъ! погибъ! Боже, спаси меня! -- и онъ метался и стоналъ, точно отъ ужасной физической боли.
Неудивительно. Надежда, любовь, жизнь со всѣми ея радостями -- все было оставлено позади. Предъ нимъ были только безкодечные дни и ночи томительнаго заключенія... мѣсяцы, годы; мучительная, позорная смерть и, хуже всего, неописанные ужасы пытки, приводившей его въ содроганіе.
Накокецъ показались горячія слезы, но онѣ мало облегчили его; онъ испытывалъ еще самое горькое отчаяніе. Когда тюремщикъ принесъ его ужинъ, онъ лежалъ неподвижно, съ лицомъ, закрытымъ плащемъ. Еогда наступила ночь, онъ вскочилъ на ноги и сталъ ходить быстрыми шагами взадъ и впередъ по своей кельѣ, какъ звѣрь, запертый въ клѣткѣ.
Какъ вынесетъ онъ это страшное одиночество и тѣ ужасы, которые еще предстояли впереди. Слова самой молитвы замирали на его устахъ.
Одно было только ясно ему. Сильнѣе всего его преслѣдовалъ страхъ, что его вынудятъ отказаться отъ его Бога. И онъ мысленно повторялъ нѣсколько разъ: "Когда настанетъ допросъ, я сознаюсь во всемъ". Ему было извѣстно, что никакія позднѣйшія отреченія отъ своихъ словъ, разъ сознавшимся узникомъ, не могли спасти его,-- онъ долженъ былъ умереть. И онъ желалъ навсегда закрыть для себя всякій путь къ спасенію своей жизни.
Съ наступленіемъ каждаго новаго утра, онъ съ трепетомъ ждалъ, что его потребуютъ къ допросу въ страшное судилище. Но время уходило и это ожиданіе становилось все мучительнѣе. Онъ радъ былъ всякой ничтожной перемѣнѣ, которая-бы нарушила это невыносимое однообразіе его тюремной жизни.
Единственнымъ лицомъ, кромѣ тюремщика, входившимъ въ его келью, былъ одинъ изъ членовъ совѣта инквизиціи, который долженъ былъ посѣщать заключенныхъ каждыя двѣ недѣли. Но доминиканскій монахъ, исполнявшій эту обязанность, ограничивался только формальными вопросами, какъ напримѣръ: получалъ-ли онъ установленную пищу, не было ли грубости со стороны тюремщика. Карлосъ никогда не предъявлялъ никакихъ жалобъ. Въ началѣ онъ спрашивалъ въ свою очередь, когда его потребуютъ къ допросу. На это всегда слѣдовалъ одинъ и тотъ же отвѣтъ, что его дѣло не спѣшное. Сеньоры инквизиторы были слишкомъ заняты другими болѣе важными допросами, и онъ долженъ терпѣливо ждать своей очереди.