-- И скажу больше,-- продолжалъ настоятель.-- Если тебя осѣнитъ благодать раскаянія, то я уполномоченъ обнадежить тебя, что въ виду твоей юности даже можетъ быть пощажена твоя жизнь.
-- Позвольте мнѣ опять благодарить васъ, сеньоръ, за вашу доброту во мнѣ. Хотя люди подвергли нареванію мое имя и лишили меня права пользоваться Божьимъ свѣтомъ и воздухомъ, но я съ благодарностью принимаю всякое проявленіе жалости съ ихъ стороны. Они не вѣдаютъ, что творятъ.
Настоятель удалился и вскорѣ вошелъ монахъ, который провелъ Карлоса въ другую келью, находившуюся въ верхнемъ этажѣ зданія. Комната эта показалась ему громадной въ сравненіи съ тѣмъ ящикомъ въ десять квадратныхъ футъ, гдѣ онъ былъ до сихъ поръ. Въ ней находилась кое-какая мебель и она была довольно чиста; въ ней было и окно, конечно, защищенное рѣшеткою, выходившее на внутренній дворъ. Около окна на столѣ стояло распятіе изъ слоновой кости и образъ Мадонны съ младенцемъ.
Карлосъ посмотрѣлъ на раскаявшагося узника, съ которымъ теперь, въ видѣ большой милости, ему приходилось раздѣлять заключеніе. Это былъ величественнаго вида старецъ съ бѣлыми волосами и длинной бородой, съ сохранившимися красивыми тонкими чертами лица, на немъ была надѣта темнаго цвѣта мантія, похожая на монашескую рясу, съ двумя большими андреевскими крестами, одинъ на груди, другой на спинѣ.
Когда Карлосъ вошелъ, старикъ поднялся, обнаруживъ при этомъ высокую, худую фигуру, слегка согнутую, и привѣтствовалъ его вѣжливымъ, изысканнымъ поклономъ, не промолвивъ слова.
Вскорѣ послѣ того чрезъ отверстіе его внутренней двери была подана пища, и полузаморенный голодомъ узникъ сѣлъ вмѣстѣ съ своимъ товарищемъ за ѣду, казавшуюся ему роскошной. Во время ѣды, Карлосъ нѣсколько разъ пробовалъ заговорить съ своимъ сотоварищемъ. Но раскаявшійся съ самыми изысканными манерами старался служить ему, а на всѣ его вопросы отвѣчалъ только краткими: "да, сеньоръ", "нѣтъ сеньоръ". Онъ повидимому не хотѣлъ, или не могъ вступить съ нимъ въ разговоръ.
По мѣрѣ того какъ проходилъ день, это молчаніе становидось мучительнымъ для Карлоса; и онъ удивлялся отсутствію всякаго естественнаго любопытства со стороны своего товарища. Наконецъ въ умѣ его мелькнула возможная разгадка тайны. Онъ считалъ кающагося орудіемъ монаховъ для его обращенія, очень могло быть, что и тотъ съ своей стороны видѣлъ въ немъ шпіона, приставленнаго слѣдить за нимъ.
Но въ то-же время что-то необъяснимое привлекало къ нему вниманіе Карлоса. Лицо его отличалось почти мертвеннымъ спокойствіемъ, точно оно было изваяно изъ мрамора; но черты его дышали благородствомъ. Это было лицо словно заснувшаго человѣка, и въ немъ что-то пробуждало смутныя, неясныя воспоминанія въ Карлосѣ, которыя онъ не могъ уловитъ и которыя въ тоже время постоянно наполняли всѣ его мысли.
Онъ сознавалъ, что никогда прежде не видѣлъ этого человѣка. Но откуда же происходило это, можетъ быть, случайное сходство съ знакомымъ ему лицомъ? Безъ сомнѣнія, оно смутно напоминало ему что-то дорогое прошлое и производило на него какое-то успокаивающее впечатлѣніе.
Во время церковной службы, возвѣщаемой ударомъ колокола, старикъ каждый разъ опускался на колѣни передъ распятіемъ и едва слышнымъ голосомъ, съ молитвеннивомъ и четками въ рукахъ, шепталъ латинскія молитвы. Онъ легъ спать рано, оставивъ своего товарища съ лампою и часословомъ. Уже давно Карлосъ не держалъ въ рукахъ печатной страницы и не видѣлъ спокойнаго свѣта лампы. Все это показалось ему теперь высшимъ наслажденіемъ.