-- Не стоитъ труда. Я не прошу тебя объ этомъ; я только не желаю знать, какъ далеко ты зашелъ въ своихъ безумныхъ сношеніяхъ съ еретиками. Хотя я не квалификаторъ инквизиціи, но я уже слышу запахъ огня отъ тебя. И по правдѣ говоря, молодой человѣкъ, еслибъ ты не былъ Альварецъ де-Меннія, то врядъ ли я рискнулъ бы обжечь свои пальцы, чтобы вытащить тебя изъ него. Дьяволъ,-- и я боюсь, что не смотря на твое наружное благочестіе, ты уже въ его власти, можетъ брать то, что ему принадлежитъ по праву. Но такъ какъ истина отъ Бога, то ты услышишь ее изъ моихъ устъ. Говоря по правдѣ, я вовсе не желаю, чтобы всякая паршивая собака въ Севильѣ смѣла облаивать меня и членовъ моего дома и чтобы наше древнее, уважаемое имя сдѣлалось достояніемъ улицы.
-- Я никогда не позорилъ этого имени.
-- Не говорилъ ли я тебѣ, что мнѣ не нужно твоихъ оправданій? Какое бы у меня не составилось внутреннее убѣжденіе, честь нашей фамиліи требуетъ прежде всего, чтобы мы не признавали тебя опозореннымъ. Поэтому, я говорю тебѣ прямо,-- не изъ любви, а по другимъ еще болѣе сильнымъ въ концѣ концовъ побужденіямъ,-- мы будемъ защищать тебя. Я добрый католикъ и вѣрный сынъ материзцеркви; но я прямо сознаюсь, что я не такой герой вѣры, чтобы принести въ жертву на алтарѣ ея тѣхъ, кто носитъ мое имя. Я не имѣю претензій на такую святость -- далеко отъ этого -- и донъ Мануэль пожалъ плечами.
-- Я умоляю васъ, сеньоръ дядя, позволить мнѣ объяснить...
-- Не нужно мнѣ твоихъ объясненій,-- воскликнулъ донъ Мануэль, замахавъ руками.-- Я не такой дуракъ. Всегда лучше не трогать опасныхъ тайнъ. Но я долженъ сказать тебѣ, что, изъ всѣхъ позорныхъ глупостей нашего времени, нѣтъ ничего хуже этой ереси. Если человѣкъ рѣшился потерять свою душу, то, по здравому смыслу, я допускаю въ видѣ приманки большія земли, герцогскій титулъ, набитые деньгами епископскіе сундуки, или нѣчто подобное изъ благъ земныхъ. Но пожертвовать всѣмъ, чтобы тебя сожгли здѣсь, да еще ждать вѣчнаго огня послѣ смерти -- да это чистое идіотство!
-- Я получилъ награду, я пріобрѣлъ сокровище, которое дороже жизни,-- сказалъ съ твердостью Карлосъ.
-- Что такое? Это не бредъ? Въ самомъ дѣлѣ ты съ друзьями открылъ тайну? -- спросилъ донъ Мануэль болѣе мягкимъ голосомъ, съ замѣтнымъ любопытствомъ. Онъ былъ человѣкомъ своего вѣка; и еслибъ Карлосъ объявилъ ему, что еретики открыли философскій камень, то онъ ничего не нашелъ бы въ этомъ невѣроятнаго, но только потребовалъ бы доказательствъ.
-- Познаніе Бога во Христѣ,-- началъ съ горячностью Карлосъ,-- даетъ мнѣ блаженство и миръ...
-- Только-то? -- воскликнулъ съ проклятіемъ донъ Мануэль.-- Дуракъ же я былъ, воображая хотя на одну минуту, что въ твоей головѣ осталась хоть капля здраваго смысла! Но разъ дѣло касается однѣхъ словъ, именъ и мистическихъ ученій, то мнѣ больше нечего говорить съ тобою, сеньоръ донъ Карлосъ. Я только приказываю тебѣ, если тебѣ дорога жизнь и ты предпочитаешь мой домъ темницѣ въ Тріанѣ,-- сдерживать въ должныхъ предѣлахъ свое помѣшательство и не давать поводовъ въ подозрѣніямъ. Въ послѣдствіи, если представится возможность, мы попробуемъ отправить тебя на кораблѣ изъ Испаніи въ какую нибудь другую страну, гдѣ безнаказанно проживаютъ бродяги, воры и еретики.-- Съ этими словами онъ вышелъ изъ комнаты.
Карлосъ былъ глубоко уязвленъ такимъ презрительнымъ отношеніемъ къ себѣ; но вспомнилъ, что это было только начало тѣхъ поруганій, которыя ему предстояло вынести за свои убѣжденія.