Они стояли лицомъ къ лицу, но едва видѣли другъ друга, потому что комната, освѣщаемая только слабыми лучами мѣсяца, била почти темна.
-- Сеньоръ дядя,-- сказалъ Карлосъ,-- я боюсь, что мое присутствіе здѣсь непріятно для васъ.
Донъ Мануэль помолчалъ прежде чѣмъ отвѣтить ему.
-- Племянникъ,-- сказалъ онъ наконецъ,-- ты былъ крайне неблагоразуменъ. Да помогутъ святые, чтобы не было еще хуже.
Часто бываетъ, что въ моментъ сильнаго волненія въ человѣкѣ становятся замѣтнѣе наслѣдственныя фамильныя черты. Такъ бываетъ и въ его душевныхъ свойствахъ. Теперь говорилъ уже не робкій донъ Карлосъ, а Альварецъ де-Сантильяно-и-Меннія. Гордость и мужество звучали въ его голосѣ.
-- Хотя я и не вижу своей вины, но очень сожалѣю, если я чѣмъ нибудь заслужилъ неудовольствіе моего уважаемаго дяди, которому столько обязанъ. Но было бы непростительно съ моей стороны оставаться долѣе въ домѣ, гдѣ я уже не могу болѣе быть желаннымъ гостемъ.
И онъ повернулся, собираясь уходить.
-- Остановись, молодой безумецъ! -- воскликнулъ донъ Мануэль, на котораго эти гордыя слова сдѣлали благопріятное впечатлѣніе. Онѣ подняли Карлоса въ его глазахъ и онъ уже относился къ нему не презрительно, хотя съ негодованіемь.
-- Я услышалъ голосъ твоего отца. -- Но я говорю тебѣ, что ты не покинешь кровлю моего дома.
-- Я благодарю васъ за это.