-- Этти,-- сказалъ онъ тихимъ голосомъ, подползая къ ней точно провинившаяся собачка.-- Этти, моя дорогая, милая, радость моя, что я такое сдѣлалъ? О, небо! я никогда больше не стану слушать этого проклятаго тамъ-тамъ. О, Этти! прости меня, ради самого неба.
Этель положила свою дрожащую руку ему на голову. Джонъ опустился передъ ней на колѣни и закрылъ лицо руками, какъ виноватый и наказанный мальчикъ. Этель кротко подняла его съ колѣнъ, и въ эту минуту вошелъ законоучитель съ женой. Джонъ твердо всталъ, взялъ Библію и молитвенникъ и прочиталъ всѣ вечернія молитвы своимъ обычнымъ, выразительнымъ тономъ. Въ этотъ моментъ онъ снова превратился изъ дикаря фанти въ приличнаго оксфордскаго клерджимена.
Недѣлю спустя послѣ этого, Этель, разбираясь въ свой маленькой кладовой, замѣтила случайно тяжелый деревянный ящикъ, старательно прикрытый. Она съ трудомъ приподняла крышку, такъ какъ она была приперта туземнымъ замкомъ и къ своему ужасу нашла внутри скрытый боченокъ крѣпкаго негритянскаго рома. Она вынула боченокъ, поставила его на виду посрединѣ кладовой, но ничего не сказала. Въ ту же ночь она услышала какъ Джонъ стучалъ въ рощицѣ позади двора я, выглянувъ въ окно, увидѣла сквозь темноту, что онъ разбиваетъ топоромъ боченокъ на куски. Послѣ этого онъ былъ съ ней всю послѣдующую недѣлю еще добрѣе и нѣжнѣе обыкновеннаго, но Этель смутно припоминала, что уже разъ или два раньше онъ казался ей нѣсколько страннымъ, и что въ эти самые дни она замѣтила въ немъ проблески натуры дикаря. Быть можетъ, подумала она съ трепетомъ, его цивилизація не что иное какъ одинъ лоскъ, и достаточно стакана крѣпкаго рома, чтобы смыть ее.
Двѣнадцать мѣсяцевъ спустя послѣ ихъ прибытія, Этель вернулась разъ вечеромъ домой изъ школы для дѣвочекъ, чувствуя сильный припадокъ лихорадки, и не нашла Джона въ хижинѣ. Разыскивая стклянки съ хининомъ, она снова нашла боченокъ съ ромомъ, но на этотъ разъ онъ былъ пусть. Невыразимый ужасъ привлекъ ее въ ихъ маленькую спальную. Тамъ на кровати лежали разорванные въ мелкіе клочки черный сюртукъ и европейская одежда Джона Криди. Комната заходила вокругъ нея ходуномъ, и хотя она никогда и не слыхивала раньше о чемъ-нибудь подобномъ, но страшная истина мелькнула въ ея смущенномъ мозгу, точно страшный сонъ. Она вышла изъ дому ночью, одна, чего никогда еще не дѣлала съ тѣхъ поръ какъ пріѣхала въ Африку, на широкую дорогу, которая шла между хижинами и составляла главную улицу въ Бутабуэ. Такъ далеко отъ родины, такъ безусловно одинока среди всѣхъ этихъ черныхъ лицъ и съ такой мучительной тоской, и невыразимымъ ужасомъ въ сердцѣ! Она брела по улицѣ, сама не зная какъ и куда, пока въ концѣ улицы вдругъ не увидѣла подъ двумя высокими финиковыми пальмами зажженный костеръ и не услышала шума голосовъ и хохотъ. Толпа туземцевъ, мужчины и женщины плясали съ ревомъ вокругъ пляшущаго и тоже ревущаго негра. Центральная фигура была одѣта на туземный манеръ, съ голымя руками и ногами и вопила громкую пѣсню на языкѣ фанти, потрясая тамъ-тамомъ. Въ горлѣ его слышалась сиплость пьянаго человѣка, а ноги хавались нетвердыми. Великій Боже! Неужели этотъ ревущій, и пляшущій черный дикарь -- Джонъ Криди?!
Да! инстинктъ побѣдилъ цивилизацію; дикарь проснулся въ Джонѣ Криди; онъ разодралъ свою англійскую одежду и принялъ обличье негра фанти. Этель глядѣла на него, побѣлѣвъ отъ ужаса, стояла неподвижно и глядѣла, не испуская ни одного звука, безъ словъ, точно приросла къ мѣсту. Толпа негровъ раздѣлилась направо и налѣво, и Джонъ Криди увидѣлъ свою жену, стоявшую какъ мраморное изваяніе. Съ страшнымъ крикомъ онъ пришелъ въ себя и бросился въ ней. Она не оттолкнула его, какъ онъ этого ожидалъ; она ни слова не говорила и была нѣма и холодна, какъ трупъ, и не похожа на живую женщину. Онъ взялъ ее въ свои сильныя руки, положилъ ея голову въ себѣ на плечо и отнесъ ее домой вдоль всего ряда хижинъ, такимъ же твердымъ шагомъ, какимъ нѣкогда входилъ въ церковь въ Уольтонъ Магнѣ. Затѣмъ положивъ ее осторожно на кровать, подозвалъ жену законоучителя.
-- У нея лихорадка,-- сказалъ онъ на языкѣ фанти;-- посиди съ ней.
Жена перекреста поглядѣла на него и сказала:
-- Да; у нея желтая лихорадка.
И такъ оно и было. Уже прежде нежели она увидѣла Джона, лихорадка сообщилась ей, а послѣ такого ужаснаго открыла вдругъ проявилась въ полной силѣ. Она лежала безъ сознаніи на кровати, съ открытыми глазами, выпученными какъ у привидѣнія, и въ лицѣ ея не было ни кровинки, ни признака жизни.
Джонъ Криди написалъ нѣсколько словъ на клочкѣ бумажки, которую сжалъ въ рукѣ, далъ нѣсколько инструкцій женщинѣ, оставленной при больной, и снова ринулся въ темное пространство.