Сборщиками взносов были я и сестра Надежда. Каждый месяц обходили мы квартиры наших данников. Нас не заставляли ждать. Те, к кому мы приходили, были' давние знакомые — Красины, Флеров, Посталовский. Конверты с вложенными туда деньгами вручались нам вместе с радушным приветствием, с просьбой передать поклон отцу, маме. Деньги в фонд помощи получали мы от братьев Савченко, от нескольких знакомых В. А. Шелгунова. Мама покупала вещи и продукты. Упаковывать и отправлять посылки было нашей обязанностью. Мы складывали вещи, аккуратно зашивали пакеты, и Надя своим крупным, еще детским почерком надписывала адреса — Нарымский, Туруханский…
Теперь уже и Надя поступила в гимназию, и она слушала там уроки закона божия. Но дома она вместе г нами слушала уроки наших взрослых друзей. Когда мы с ней пошли первый раз в церковь — в гимназии требовалось свидетельство о причащении, она так насторожено и недобро отвечала священнику, что он, поразившие ее свободомыслию, сокрушенно сказал мне:
— Ну и колючая у тебя сестра, почаще ей надо священные книги читать.
А мы в этот год читали очень много. У нас был взрослый друг, который выбирал и приносил нам книги. Мы читали их ему вслух. Этот наш друг Василий Андреевич Шелгунов — был слепой.
Со своей большой светлой душой Шелгунов вошел в раннее наше детство.
Еще в Тифлисе мы узнали его. Василий Андреевич, питерский пролетарий, был одним из первых русских рабочих, революционный путь которого начался под руководством Ленина. С именем Ленина он и приехал в Баку в начале девятисотых годов, когда охранка выслала его из Питера. Одним из первых привез он на Кавказ рассказы о великом собирателе сил рабочего класса Владимире Ильиче Ленине. Шелгунов на Кавказе начал работу в революционной организации Баку, которая росла и крепла тогда волей первого ленинского сподвижника — молодого Сталина.
В Баку Шелгунова постигло несчастье. Он ослеп. На электростанции, где он работал, ему в глаз попала раскаленная железная стружка. Глаз сразу распух, начал гноиться. «Нужно длительное лечение», — сказали в больнице.
Но времени у Шелгунова не нашлось. Только что начала работать типография, — он был там и наборщиком и метранпажем. Когда Василий Андреевич опять показался врачу, было поздно — глаз надо было удалить. Но и это не помогло. Василий Андреевич ослеп.
Несчастье не сразило Шелгунова, не отняло у него жизнерадостности, его живой неиссякаемой бодрости. Он продолжал воспринимать жизнь так же светло, как и тогда, когда видел мир.
Он вернулся слепым в революционное подполье, страшась одного — что не сможет уже быть полезным. Но этого не случилось. Не было поручения, которое он бы не выполнил. Он жил интересами партии, личной жизни у Василия Андреевича не было. Жизнь его проходила необычно, «на людях», как он говорил. Был ли у Василия Андреевича когда-нибудь свой угол, своя комната, многие этого так никогда и не узнали. Он приходил к товарищам, к друзьям, его приходу радовались, его ждали, и где его заставала ночь, там он и оставался.