— По три, по четыре часа беседовал, бывало, со мной, — говорил Василий Андреевич, — не уставал разъяснять. Мы начинали понимать самые серьезные вопросы.
И Василий Андреевич еще раз повторял, как удивлял его Ленин своими знаниями.
Папа, который иногда подсаживался к нашему кружку, чтобы послушать Василия Андреевича, добавлял о Ленине все, что знал от Курнатовского. Так вставал пред нами образ человека, как будто совсем простого, но обладающего чудесной силой ума, характера, познаний, притягательной силой.
Василия Андреевича всегда помню неутомимо деятельным и полным энергии.
Он был живым связывающим центром, через него передавали то, что нельзя было доверить почте. Часто весь день ему приходилось шагать от одного товарища к другому. Мы вызывались его провожать — страшно было за него: как он один, незрячий, бродит в суматошной питерской толчее? Он умел ходить и один, но был доволен, когда мы его провожали. Мы шли с ним, а он забегал вперед и говорил:
— А сейчас вот будет тупичок, справа здесь фонарь. а на углу большой дом с колоннами.
Невозможно было представить Василия Андреевича мрачным или угрюмым.
Неугасающим своим оптимизмом он заражал зрячих. Слепой — он видел на лицах уныние и не допускал этого.
— Вы живете, товарищи, боретесь, видите! Что вам еще надобно?
Когда, покончив с делами, он приходил к нам, мы читали ему вслух газеты и его любимые книги — Шевченко, Горького, Некрасова. Стихи он любил больше всего. И сам любил декламировать. Когда собирались товарищи и заканчивались деловые разговоры, смолкали споры, вставал Шелгунов. Большой, с поднятым кулаком, он встряхивал головой и начинал: