В окне, куда указывает Конон Демьянович, мы видим испуганно перекошенное лицо. Пуришкевич! Лицо знакомо по газетным портретам. Может быть, сейчас он еще тешится надеждой.
С крыш домов, с колоколен, с вышки Исаакиевского собора полицейские пытаются расстрелять толпу. Но это не спасет Пуришкевича! Предательские попытки не удаются, вызывая у толпы дикое озлобление. «Фараонов» стаскивают с чердаков и расправляются с ними тут же.
…Мы идем дальше, переходим Литейный мост. Сколько раз пробегала я его в такие же снежные февральские дни, любуясь широким пустынным Литейным.
Сейчас дымное пламя поднимается над проспектом. Горит здание окружного суда. Темный, густой поток людей движется по улице. Выстрелы беспорядочно рвутся рядом. Вместе со всеми, крепко держась за руки, мы с Надей прижимаемся к стенке.
— С чердака стреляют… Засели там, иродово племя! — объясняют рядом.
«Фараоны» стреляют сверху в грузовик с военными. Машина останавливается, солдаты вбегают в дом. Выстрелы обрываются. Вниз, на тротуар, что-то летит.
Прохожие поднимают кусочки железа — обломки панцырей, которые были на «фараонах».
Городовых выводят из подъезда. Они тупо и испуганно оглядываются. Усы их топорщатся.
— Фараоновы души! — озлобленно кричат на улице, поднимая кулаки, но военные сдерживают толпу, городовых увозят.
…Лентой кино шла жизнь. Мы едва успевали за ней. Газеты сообщали что-то наспех, отрывочно. Разве можно в коротких строчках уложить сегодняшнее!