Дома застаю Надю одну. Я тороплю ее. Наскоро что-то ем, и мы выходим.
Промозглая ночная тьма кажется непроницаемой. Фонари не горят. Мы идем по трамвайным путям, дождь сменился снегом, и мокрые хлопья падают на нас.
Кроме нас, на улице ни одного прохожего. Мы отходим уже далеко, когда впереди вырастает тень. Обгоняем ее. Это какой-то старик, он шагает по рельсам.
С ним рядом понуро плетется собака. Палка старика гулко стучит по мостовой.
— Не укусит нас ваша собака? — спрашиваем мы, обрадовавшись неожиданному попутчику.
— Не бойтесь, — говорит старик, — она не кусается. Куда же это вы, девушки, в этакой темноте? Неспокойно ведь в городе… У Зимнего, сказывают, бой идет…
— По делу мы, дедушка, по делу…
Старик сворачивает в сторону, и в непроницаемой темноте мы опять остаемся одни. Но вот мелькают огни. Мы близко от площади Смольного. Видны уже его окна, ярко освещенные изнутри.
Показываем наши пропуска часовому и входим. Сразу ослепляет свет, ошеломляет шум и движение людской толпы. Пробираемся к залу заседаний. Ищем знакомые лица. По возбужденным голосам, по громким восклицаниям мы угадываем, что произошло что-то очень большое.
И неожиданно в толпе, движущейся нам навстречу, узнаем Сталина. Он идет, окруженный товарищами. Мы решаемся окликнуть его. Сталин останавливается и кивает нам.