Человѣчество очень многимъ обязано этой литературѣ; оно ей обязано, между прочимъ, своимъ спасеніемъ; она исправила и отучила его отъ многаго. До нея человѣкъ ничего не дѣлалъ, спеціально занимался любовью, предавался мечтательности, писалъ стихи, чуждался общества и глубоко страдалъ. Новая журнальная литература сказала ему, что это не хорошо, и наказала его посредствомъ новаго поэта. Она отсовѣтовала ему писать стихи, запретила слишкомъ сильно любить, и строжайше предписала не страдать, убѣдивъ его, что этого отнюдь не долженъ себѣ позволять человѣкъ хорошаго тона. Въ замѣнъ всего этого, она ему рекомендовала практическую жизнь, танцы, карты и въ особенности шахматы. Она присадила его за дѣло, выучила тайнѣ одѣваться къ лицу" {См. въ Современникъ великосвѣтскій романъ: Великая тайна одѣваться къ лицу. } и сдѣлала человѣка -- порядочнымъ человѣкомъ.
Новѣйшая литература имѣла и на меня сильное вліяніе. Внявъ ея увѣщаніямъ и угрозамъ, я пересталъ писать стихи, сшилъ себѣ, рекомендованный ею въ стихахъ, бархатный коричневый жилетъ {Ibidem.}, нашилъ великолѣпнаго голландскаго бѣлья, накупилъ французскихъ перчатокъ, и сшилъ исподнее платье съ лампасами, которые тогда были въ модѣ. Такимъ образомъ новѣйшая журнальная литература принудила меня экипироваться. Это мнѣ стоило довольно дорого {Если новѣйшей журнальной литературѣ угодно, а ей поданъ счетецъ.}, но я бы не пожалѣлъ денегъ, еслибъ только эта экипировка послужила мнѣ къ достиженію и моей высокой цѣли. Но эта экипировка оказалась тщетною: прежде нежели приступить къ ней, т. е., прежде нежели начать одѣваться къ лицу, мнѣ бы слѣдовало приступить къ выполненію другихъ, болѣе трудныхъ для выполненія, предписаній новѣйшей журнальной литературы. Мнѣ слѣдовало бы отучиться слишкомъ сильно чувствовать вообще, и слишкомъ сильно любить, и очень свободно страдать въ особенности. Но какъ я усердно ни старался отстать отъ этой дурной привычки и хорошенько заняться "практической жизнью", я все-таки не отсталъ отъ нея, и все-таки "практическая жизнь" мнѣ не далась. И какъ могла она мнѣ даться!!' Развѣ человѣку, одержимому сильною чувствительностью, можно хорошо вести себя въ практической жизни? нельзя. Чувство вещь очень неудобная, человѣку снабженному чувствомъ бываетъ съ нимъ очень неудобно и неловко въ обществѣ.
Вслѣдствіе такого неудобства чувства человѣческаго, я не могъ исполнить предписанія новѣйшей журнальной литературы. Но я старался исполнять ихъ, и старанія эти очень дорого мнѣ стоили; они мнѣ стоили 1000 руб. сереб., не говоря уже о внутреннихъ страданіяхъ, о внутренней борьбѣ и разныхъ нравственныхъ лишеніяхъ, которыя я испыталъ въ большомъ количествѣ, стараясь сдѣлаться практическимъ, порядочнымъ человѣкомъ, и тамъ удовлетворить требованіямъ вѣка, прекрасно выраженнымъ новѣйшей журнальной литературой. Для ясности разскажу вамъ здѣсь въ краткихъ, но точныхъ словахъ, исторію моего волокитства за практической жизнью.
Насъ было трое -- я, да еще двое другихъ, изъ которыхъ одного мы назовемъ x, а другаго y. Мы были знакомы съ дѣтства, учились въ одномъ пансіонѣ, спали въ одномъ дортуарѣ, сидѣли въ классъ на одной лавкѣ, и были до невѣроятности дружны между собою. Но не смотря на то, что мы были самыми отчаянными друзьями, въ характерахъ вашихъ было очень мало общаго. Я былъ очень чувствителенъ, очень мечтателенъ и очень впечатлителенъ, и часто и быстро переходилъ отъ одного расположенія духа къ другому, совершенно противному; x былъ постоянно веселъ и беззаботенъ, y -- всегда важенъ и серьезенъ. Я любилъ читать Шиллера, x -- романы Дюма и Французскіе водевили, y -- древнихъ классиковъ. Я любилъ тихую семейную жизнь, x свѣтское общество и комaортъ, y -- древнихъ классиковъ. Я любилъ прогулки при свѣтѣ лупы, любилъ прокатиться въ саняхъ по скрипучему снѣгу при звѣздномъ небѣ, послушать пѣніе соловья; x любилъ танцы и верховую ѣзду y Фрейтага въ манежѣ, при многочисленной публикѣ; y любилъ древнихъ классиковъ. Я любилъ блондинокъ, x -- брюнетокъ, y -- древнихъ классиковъ. Я любилъ деревню, x -- столицу; для у было все равно, гдѣ бы ни жить; ему вездѣ было хорошо, гдѣ только были древніе классики и лексиконъ Кронеберга. Я любилъ пищу простую, солидную и питательную; x -- утонченную и изысканную; для y было все равно, что бы ни ѣсть, только бы наѣсться. Я любилъ говорить по-Русски, х -- по-Французски, y -- по-Латыни. Я былъ очень влюбчивъ. Влюбившись, я всей душой предавался любимой женщинѣ, и изъ всѣхъ женщинъ думалъ только о ней одной; x никогда не влюблялся, за то любилъ любезничать, волочиться и говорить съ дамами о миломъ вздорѣ; во всемъ этомъ онъ былъ очень искусенъ. Онъ особенно не любилъ ни одной женщины, но у него была страсть до всѣхъ женщинъ, и не влюблялся въ женщинъ, не волочился за ними онъ занимался древними массами. Между x и y было одно общее: оба они были крайне не впечатлительны и отличались ровностью въ характерѣ. Я имъ въ этомъ всегда завидовалъ. Ихъ могла развеселять или разстроить только такія обстоятельства, которыя до нихъ лично касались. На расположеніе ихъ духа не дѣйствовали непосредственно на печальныя зрѣлища, ни дурная погода, на человѣческіе пороки.-- Бывало имъ стоило только увидать ночью какой-нибудь замѣчательный сонъ, и я ужъ весь день находился подъ вліяніемъ грёзъ: но могъ готовить урока и не слушалъ учителя; x и y даже никогда не видали cновъ, никогда не живали во снѣ; х постоянно жилъ въ дѣйствительноой жизни, а у -- въ древнемъ Римъ и древней Греціи. На меня производило необыкновенно сильное впечатлѣніе приближеніе и появленіе весны. Пахнётъ бывало на меня первымъ весеннимъ вѣтромъ, услышу голоса весеннихъ птичекъ, увижу на Москвѣ рѣкѣ первое движеніе льда -- и я самъ не свой. На душѣ дѣлается такъ неизъяснимо-сладко, и въ тоже время такъ неизъяснимо-грустно: и хочется любить, и хочется бѣжать въ лѣсъ, и мл ждешь дѣятельности, и чувствуешь лѣнь, словомъ, совершенно теряешься отъ полноты силы и разнообразія ощущеніи. Въ то же время я становился еще безпечнѣе и разсѣяннѣе обыкновеннаго; сны имъ снились чаще и живѣе, чѣмъ въ прочія времена года. Потому, но утрамъ я бывалъ подъ вліяніемъ недавнихъ грёзъ, думалъ о томъ, что мнѣ свелось, и чувствовалъ необыкновенную лѣнь и распущенность. Тогда мнѣ бывало какъ-то противно заняться своимъ туалетомъ. Я кое-какъ причесывался, кое-какъ завязывалъ на шеѣ платокъ, а весь день ходилъ растрепанный и раздерганный. Въ классѣ к присутствовалъ только тѣломъ, но не душой. Я уносился воображеніемъ въ деревню: передо мною разстилались веселыя поля съ зеленѣющей озимью, шумѣлъ густой сосновый боръ, сверкалъ прозрачный ручей, катя своя струи по желтому песку, усѣянному блестящими раковинами; на душѣ у меня было такъ торжественно и такъ тоскливо! Мнѣ видѣлась подруга дѣтства; мнѣ казалось, что я сижу съ ней на берегу того ручья, подъ столѣтнимъ дубомъ, что мы съ какой-то тяжелой, грустью любуемся темнымъ лѣсомъ, грознымъ напѣвомъ вѣтра, весеннимъ небомъ, и слушаемъ жаворонковъ, что я съ какимъ-то болѣзненно сильнымъ чувствомъ и тоскою прижимаюсь къ ея груди, что мнѣ грустно, что я плачу -- и я плачу въ самомъ дѣлѣ, и учитель ставитъ меня на колѣна, за сдѣланный въ классѣ безпорядокъ. Ибо смѣхъ, слезы и вообще обнаруженіе всякаго душевнаго движенія во время класса у насъ строго воспрещалось: для этого была рекреація. Но на x и y приближеніе весны не производило никакого особеннаго впечатлѣнія. X какъ и всегда, необыкновенно тщательно, обдуманно и изыскано-изящно одѣвался, старательно причесывался и даже завивался; по прежнему прилежно изучалъ древнихъ классиковъ, и тѣмъ справедливо заслуживалъ благосклонное вниманіе старшихъ. Красы природы на вить тоже не сильно дѣйствовали. Когда случаюсь намъ въ воскресные дни гулять за городомъ, и меня поражалъ какой-нибудь красивый видъ, я съ удивленіемъ замечалъ, что x и y смотрѣли на него совершенію равнодушно. Какъ теперь помню -- мы разъ гуляли пѣшкомъ за городомъ. Y впродолженіе всей дороги, разсказывалъ намъ о домашнемъ бытѣ Рима. Вдругъ передъ нами открылся такой великолѣпный пейзажъ, какого нельзя ни вообразить, ни описать. При видѣ его я вскрикнулъ отъ восторга и предложилъ моимъ спутникамъ остановиться и полюбоваться имъ. Они остановились Около пяти минутъ мы стояли на одномъ мѣстѣ; я любовался видомъ, безсмысленно смотрѣлъ на него, а y продолжалъ разсказывать намъ о домашнемъ бытѣ древняго Рима. Вдругъ сталъ накрапывалъ дождикъ. X испугался и отчаяннымъ голосомъ закричалъ, что намъ надо спѣшить куда-нибудь подъ навѣсъ, если мы не холимъ своихъ костюмовъ предать на жертву дождю. Сказавши это, онъ пустился почти бѣгомъ по направленію къ виднѣвшейся въ дали деревнѣ. Я и y пошли вслѣдъ за нимъ. X шелъ неохотно и поминутно Оглядывался на видъ, произведшій на меня такое сильное впечатлѣніе, я всю дорогу сердился и ворчалъ, что ничего но можетъ быть глупѣе, какъ ходить такъ далеко пѣшкомъ за городъ, за тѣмъ только, чтобъ любоваться природой; что въ этихъ прогулкахъ ужасно пылится платье; что эти прогулки можетъ дѣлать только человѣкъ дурнаго тона, который не имѣетъ обыкновенія хорошо сдаваться; что въ настоящую минуту онъ, т. е. x, рискуетъ испортить ни дождѣ свою новую Парижскую шляпу, свои легкіе, модные сапоги. Но на y ни пейзажъ, ни дождь не произвели никакого дѣйствія, онъ все время продолжалъ очень спокойно, подробно и обстоятельно описывать домашній бытъ древняго Рима.
И такъ вы видите, что мы были очень не похожи другъ на друга. Была только одна общая черта, всѣ мы любили правду, ненавидѣли подлость и криводушіе, и сами не были способны ни къ подлости, ни къ криводушію.
Окончивши курсъ ученія, мы разстались. Я остался въ Москвѣ, x поѣхалъ въ Петербургъ, y ушелъ пѣшкомъ въ Германію.
Долго я не имјлъ извѣстія ни объ x ни объ y. Наконецъ узналъ я отъ моихъ людей, что x пишетъ натуральныя повести и пріобрѣлъ громкую извѣстность. Повѣсти его отличались легкостью слога и легкостью содержанія. Въ нихъ не было ни идеи, ни глубоко-задуманныхъ характеровъ, ни драматическаго движенія; не было ничего цѣлаго и законченнаго. Въ нихъ описывались самыя извѣстныя и обыкновенныя происшествія, приводились самые будничные, не характеристическіе разговоры, выводились давно всѣмъ извѣстныя и истертыя во всѣхъ романахъ лица. И потому Петербургская публика находила, что повѣсти х чрезвычайно натуральны, потому что въ нихъ нѣтъ ничего необыкновеннаго и рѣзкаго. Особенно читателямъ нравились въ его повѣстяхъ разговоры въ родѣ слѣдующаго?
-- Bonjour, madame.
"Bonjour, monsieur"
-- Comment va votre santé?