-- Схорони меня, добрый молодец, не ведаю, кто ты... схорони от кромешников...
Она замолчала, руки ее разжались, головка склонилась бессильно на плечо князя Ивана.
Лыков понес ее в хоромы. Страшная ночь прошла. Заря занималась алым светом. В каморке няни Власьевны слышался тихий говор.
Лампада перед образом в стареньком темном киоте поблескивала зеленоватым светом, уходили ночные тени и страхи, просыпалось солнце...
В уголке, возле окна со спущенной занавеской виднелась странная фигурка в старушечьем шугае [Шугай -- кофта.], с надвинутой на самые глаза фатою, а из-под фаты выглядывало совсем молодое, почти детское лицо с синими большими глазами, глубокими и печальными, и русая прядка блестящих, как золото, волос выбивалась из-под голубой кисеи. Возле стоял князь Иван.
Власьевна говорила:
-- Не плачь, дитятко, не дрожи так; чай, не к нехристям попала.
-- Я ведаю, что не к нехристям, а к добрым людям, -- отвечал серебристый голосок, -- а все ж боязно... забыть не могу... так всюду очи страшные... пьяные очи мерещатся...
Глаза ее широко раскрылись.
-- Помню, бабушка, как приехала я из Новгорода к тетушке, к Сергию собиралась съездить, помолиться. Тетушка моя вдовая, бездетная, Прасковья Ивановна Собакина, очень меня любит... А вчера, как я шла от обедни, за мною кромешник шел, под фату мне хотел заглянуть, а кругом, я слышала, народ шепчет: "Гришка Грязной... опричник". Ох, и не помню, как я домой пришла...