И тогда же понял Филипп, что его песня спета, и покинул Кремль.
Он стоял теперь у стола, а голуби тихо бродили вокруг, шелестя у его лица шелковым шелестом крыльев.
-- Пташки, -- прошептал митрополит с нежною улыбкою, -- Божьи пташки... чистые пташки... небесная утеха...
Он опустился на колени перед налоем, положил голову на руки и застыл. Только губы тихо, почти беззвучно шептали:
-- Час мой настал, Господи... Горька чаша... Но дай силы пострадать за истину... Силы душе моей пошли, Господи... укрепи сердце... не как я хочу, Господи, а как Ты!
В дверь кельи раздался стук:
-- Благословенно будь имя Господне! -- прозвучал смиренный голос.
Никто не отозвался. Митрополит плакал, склонив на руки седую голову с мягкими, как шелк, волосами.
-- Благословенно будь имя Господне!
Он очнулся. Плачущий голос его отвечал: