Он пошел к двери, потом обернулся и сказал брюзгливо:
-- Красотой-то ты взяла, что говорить; пришлю ноне тебе новое ожерелье, с зернами уродоватыми да лалками на поднизях. Носи. Я его, то ожерелье, для Катерины, польской королевны, берег; для того, что очень хотел ее за себя взять, да обманул меня, вишь ты, поганый Жигмонт [Сигизмунд-Август -- король польский; Екатерина -- сестра его.], замуж ее выдал. А сказывают, пригожа, куда как пригожа была... Зато я тебя и взял. Погоди, Жигмонт, припомню я тебе Катерину!
Он ушел, а Мария опустилась на скамью и закрыла лицо руками. По тонким пальцам ее катились крупные слезы. Что она могла ответить ему? Могла ли сказать, что она еще дитя, что не под силу ей воспитывать пасынков и падчериц, из которых старший, Иван, был всего на пять лет моложе ее? Могла ли она рассказать ему, что этот самый Иван при встречах с ней косится на нее, как волчонок, а раз, когда она хотела его погладить по кудрям, укусил ее за палец? Могла ли она сказать ему, что сердце ее изболелось на чужбине, что чужды ей все обычаи московские, что ей больно, когда бранят ее прежнюю веру, а еще больнее, когда он, ее муж, вспоминает свою прежнюю царицу и корит ее, что не похожа, дескать, она на покойницу... Да что царицу -- польскую королевну вспоминает...
Вбежала верховая боярыня Марфа Ивановна Бельская с постельницей Настасьей Васильевной Блохиной, вбежали сенные боярышни и затараторили, ахая и охая:
-- Ахти, мы, бедные! Пошто государыня царица плачет? Аль государь царь был немилостив? Али чем его разгневала? Сказывали мы тебе, матушка-царица, негоже с самострелом да с царевичем тешиться... лучше б дурку-арапку позвала, али гусляра, али попугая бы мы тебе из сада принесли...
Вдруг из соседних покоев выбежала запыхавшаяся боярыня и закричала, махая руками:
-- От государя великого засылка-поминка [дары]...
-- Радуйся, государыня царица, радуйся! Гляди: ларец...
-- А в ларце что -- подивись-ка!
Толстая боярыня осторожно надела на шею царице ожерелье, все из жемчуга "с лалками на поднизях".