Среди ужаса окружающей жизни он сохранил чистое детское сердце, отзывчивое и доброе. Много раз уже передавали ему, что царь дивится, почему бы ему не приписаться к опричнине, но князь Иван решительно отказывался от этой чести.
Он мечтал о другом. Он рассказывал Марфе, как хорошо живут у немцев, какие там высокие дома из камня, как богато одеваются немецкие женщины и не сидят в теремах под замком; она вспоминала о том, что видела среди немцев в Новгороде, и ей чудилось, что в его словах правда; она кивала головою и думала о том, что скоро так же будет и на Руси; будет закон, а не самоуправство; всякий малый мальчишка будет уметь читать книжку; все станут жить в славном мире и довольстве, "у всех равно откроются глаза". И оба страстно верили в эту лучшую жизнь...
Свадьба была близка; ждали только возвращения Василия Степановича из Новгорода, куда он поехал поправлять разрушенное гнездо, да и замешкался не на один месяц. Прошла весна, настало лето красное; в саду стало больше тени и больше зноя на лужайках со скошенной травою и начинавшими наливаться ранними яблоками; зацвела липа.
Скрипели веревки, обтянутые красным сукном, качалась тихо и мечтала Марфа... И сразу встрепенулась и бросилась к частоколу, услышав хруст сухой ветки. Качели дрогнули; алые сафьяновые башмачки замелькали в зеленой траве; запрыгала золотая коса на спине...
-- Ваня... желанный... голубчик!
И вдруг руки, протянутые для объятья, опустились, личико вытянулось.
-- Власьевна, ты? Пошто ты?
На Власьевне не было лица; едва вымолвили дрожащие губы:
-- Тш... помолчи, касатка... Сам князь твой меня послал; наказывал накрепко... не пужайся... а чего там не пужаться... пристав у нас... Под стражу его, вишь, берут... да и самого боярина Михайлу Матвеевича...
Она тихо, беззвучно заплакала.