-- На что ты глядишь, государыня? Дай закрою окошко!
-- Что там, Васильевна, у государя в хоромах?
-- Пирует государь, тешиться изволит -- знамо что, матушка-царица.
Еще и месяца нет, как была свадьба, и царь уже пировал без нее, а она, которую он выбрал одну во всем свете, сидела одиноко в темной опочивальне.
Мария оглянулась, посмотрела на пышный большой наряд, разложенный на скамье к завтрашнему дню. Она так обдумывала его еще час тому назад, так заботливо выбирала летник, шубку, головной убор -- корону с платком -- затейной работы и красоты несказанной, и вдруг все стало ей тошно, немило.
Опочивальня точно тонула в полумраке. Тускло светил фонарь; тускло светили лампады перед иконами в дорогих окладах. Было грустно, было невыносимо грустно и одиноко на душе.
Внизу, совсем близко, послышался смех. Мужской голос говорил:
-- Иди, смиренница, иди, перед его царскою милостью попляшешь...
Прозвучал женский смех и оклик:
-- Иду, окаянный! И куда только, на ночь глядя, тащишь, бесстыжие твои глаза?