-- Ни в жизнь не попадусь. Я ведь во дворце все порядки знаю: с малолетства бывала... только б зелье достать.
Грязной задумался.
-- Коли ты удумала, -- сказал он со вздохом, -- тебя не отговорить. Жаль мне тебя -- лучше б я сам помер... Гляжу на тебя -- не нагляжусь... тебе бы только царевной быть, а не Марфе, и род твой рода Марфы куда выше...
-- Марфины деды у моих дедов в холопах были.
-- А и брови у девушки, ровно соболь... А и очи... с поволокою... а и поступь... что лебедушка... Кому только экая краса достанется?
-- Тебе, Гриша, тебе...
-- Разве выручить мне мою любушку? Есть у меня порошок заветный. Давно, еще от деда достался. Лежал все в палке, что брал дед, как на богомолье хаживал. Как съест его человек, так и начнет сохнуть. И будет сохнуть долго. Берег его дед мой для своего злейшего ворога, коли кто на его честь посягнет, и отцу беречь завещал, а отец -- мне. Коль задумала экий грех -- за меня пострадать, любушка, я, пожалуй, дам, только на меня не пеняй, я тебя не просил, и жизнь мне недорога: рад за царя жизнь положить на плахе...
-- Мой ты, Гриша, мой, и не отдам я тебя никому, не отдам и плахе!
-- Так я, пожалуй, тебе принесу завтра зелье об эту пору сюда же. А пока прощай, ясочка, ко всенощной пора... да и тебя, гляди, хватятся...
Через три дня царю доложили, что царевне занедужилось... Говорили, что она сохнет, что мечется по постели в ужасных болях, как будто все внутренности у нее рвут на части... Оставалась всего неделя до царской свадьбы, и в слободе говорили, что царь не женится на недужной Марфе.