Пристально смотрит на дочь Василий Собакин. На нем раззолоченный кафтан; в высокий воротник уходит вся голова и поблескивает на ней низенькая тафья, расшитая золотом и жемчугом. Слышит он шепот боярынь:
-- Ох, непрочна царской радости царица!
И от этих слов холод бежит у него по спине и подгибаются колени. Непрочна будет Марфа царской радости -- и его ждет лютая опала: в лучшем случае -- монастырь, в худшем -- казнь.
Бледные, исхудалые руки царицы уже силятся разорвать ожерелье...
-- Царице недужно!
Несколько рук подхватывают ее и уносят...
И опять по царской опочивальне плывут непонятные звуки: и смех, и плач, и детская жалоба...
Глухой ночью принимал царь у себя в опочивальне лекаря Бомелиуса. Уже много дней подряд допытывался он, не скажут ли Бомелиусу звезды или тайные чудесные книги, кто сгубил его третью жену, любимую юницу Марфу. Но лекарь хитер; лекарь не хочет сказать правды... Он глядит на звездное небо, качает головою и все повторяет:
-- Медведица потускнела; заволокло тучею Венеру-звезду; Млечный путь чуть светится... Воля твоя, государь, не вижу я твоей царской милости ворога, а увижу -- скажу... Есть у меня еще наука весьма мудреная, зовется та наука лекономантия, государь. Перед зарею в тишине у себя погляжу я на золотых дощечках да на камнях самоцветных -- может, узнаю...
Бомелиус обдумывал, как лучше сделать, чтобы отвести подозрение царя от князя Черкасского. Он хорошо помнил, что давал Мамстрюку отраву, чтоб извести ему надоевшего шута, да так, чтобы шут тот не заметил, будто захворал: потешал, дескать, до того много, службу справлял изрядно, а ныне наскучил. И шут у Михайлы в самом деле через месяц помер и хворал точь-в-точь так же, как хворает теперь царица... Дойдет до розыска, разве не тронут его, Бомелиуса? Отколь взялась отрава у князя Черкасского, спросят...