Лыковы переглянулись. Иван Сергеевич сказал дяде:
-- А для че, дядюшка, не пойти нам к дьякону? Он же нам покажет и книгу дивную "Деяния апостольские", что весною напечатал, и "Часовник", что, сказывают, к концу идет, и станки, и приборы печатные -- дело затейное, дядюшка...
Михаил Матвеевич согласился.
Сквозь толстую стену, в узкую калитку с полукруглым сводом вошли они в печатный дом. По случаю праздника там не работали, но дьякон открыл дверь в палату, где с утра до ночи грохотали валики и нажимы печатных прессов, и показал молодому Лыкову с гордостью на груду громадных листов, испещренных затейливыми буквами, черными и неровными строками, показал на станки, темневшие неподвижно посреди груды бумаг, с винтами и тяжелыми прессами.
Он улыбался; он весь светился восторгом и гордостью, открывая заветную дверь.
-- Любишь ты свое дело, Иван Федорович? -- спросил боярин Лыков.
Князь Иван Лыков молчал; серые глаза его, полные пытливой мысли, впились в станки, темневшие в глубине.
-- Люблю паче жизни, боярин, -- сердечно сказал Иван Федорович, -- да и не я один! Послал мне Господь товарища! Эй, Петруша! Тимофеич, тут ли ты?
Строгие глаза дьякона вглядывались в полутьму угла. Оттуда поднялась голова с шапкою спутанных черных волос.
-- Тут я, -- отозвался тяжело и угрюмо помощник Ивана Федоровича Мстиславец. -- Где мне еще быть?