Пир кончился.
И спустилась ночь над слободою Неволею, и зажглись звезды. Три сказителя, один другому на смену, ждали в покое, соседнем с царской опочивальней. С каждым днем усиливалась бессонница царя, и теперь он давно уже не мог спать без их монотонных сказок.
В опочивальне был Малюта Скуратов.
Он стоял перед кроватью и выслушивал последние приказания царя.
-- Нынче в застенок я не пойду, Лукьяныч, -- сказал устало царь и зевнул. -- Притомился я.
-- Сосни со Христом, -- раздался грубый, хриплый голос, и тяжело падали слова Малюты. -- Пошто тебе трудиться?
-- Ты уж справься сам, Лукьяныч, да смотри расспроси, кого надо, накрепко... Пуще всего гляди: князя б Курбского не был тот паренек, что попался на дороге нашим людям, да еще: спроси из Литвы перебежчика... Погляди: там у тебя на дыбе ничего не открыл старик, что у брата Владимира Андреевича в Старице в конюших хаживал? Накрепко допроси.
-- Слушаю, государь!
-- Иди, Лукьяныч. Иди. К заутрени не проспи.
-- Иду, государь. А про тех печатников никакого наказа не будет? Ереси, слышь, они будто сеют. На Москве так говорят, да и наши люди о том сказывали. Шурин твоей царской милости, Михайло Темрюкович, сказывает, ереси Матюшки Башкина и других злоучителей сеют. Всякие нечисти у них тоже будто на печатном дворе найдены. А народу соблазн. Не попытать ли их накрепко?