-- Туда... Батюшка сказывал: лиходеев надо допытать, ворогов проклятых... Я видал! -- Голос его зазвучал торжеством. -- Клещи... огонь... так и шипит... Как подняли одного, а он весь в крови, и зубы лязгают, а очи...
Глаза Федора раскрылись еще шире; губы заплясали на смертельно бледном лице. Опершись руками о плечи брата, он отталкивал его от себя, как призрак ужаса, и вдруг закричал тонким, звенящим голосом:
-- Не надо, не надо, не надо! Молчи!
Со скамьи у двери поднялась заспанная голова мамки царевича Федора Анисьи Вешняковой.
-- Охтиньки, тошнехонько, -- закричала она, -- и напужал же ты меня, царевич! Пошто вопишь так, дитятко?
Босая, застегивая на ходу сарафан, подбежала она к детской кроватке. На нее из-под полога глядели безумные глаза с расширенными зрачками, слышалось учащенное дыхание.
Царевич Иван поднялся, потянулся и лениво молвил все с той же нехорошей усмешкой:
-- Сон ему худой приснился, мамушка: будто батюшкины лиходеи сюда пришли и кровью его заливают.
-- Окстись, дитятко, окстись, царевич богоданный! Прочитай молитву: да воскреснет Бог...
-- Вот сходишь к заутреньке, позвонишь в колокольца Божьи, -- говорила мамка по окончании молитвы, натягивая на царевича сапожки из алого сафьяна, -- и все как рукой снимет. Сглазили тебя; долго ли до греха, экую красу спортить невиданную?.. Молись усердней, дитятко. Господь все страхи рассеет, всю нечистую силу от отрока своего отгонит; молись усерднее, страдники, лиходеи, пусть живыми гниют по подклетям, -- туда им и дорога.