Глаза Марии светились недобрым блеском.
-- Нишкни, что ты знаешь!.. То еще, что будет после чести, -- я сам не ведаю, а придумаю зело добро...
Он закрыл глаза, рисуя в воображении ужасную картину издевательства над несчастным боярином Федоровым. И уже верил он, что Федоров -- настоящий крамольник и что казнь его должна быть необыкновенной, что она должна внушить страх окружающим, чтобы и мысли не было ни у кого поднять руку на священную власть земного Бога -- царя.
-- А как кончу с ним, в поминальную книжку запишу, -- христианской душе надо поминание, а за грехи его, Ваньки, попы отмолят... Вишь ты, я добр, я добр, Мария...
Он, смеясь, погладил ее по лицу.
-- А ты уж испугалась? Не бабье, видно, это дело, про казнь да про крамольников слушать. Сиди себе за пяльцами. А хочешь слона диковинного поглядеть? От кызылбашского шаха... спереди рука у носа, а рука та фырчит... А мне недосуг. Прощай.
Мария смотрела на царя, не отрываясь, с восторгом. Лицо ее было бледно; ноздри трепетали; глаза стали громадными, и в них застыла жуткая тьма.
-- Государь, -- прошептала она, -- дозволь мне увидеть тех крамольников, что на жизнь твою, и здоровье, и власть, от Бога данную, умысел держат.
Царь засмеялся.
-- Для че то, Марьюшка?