Она приблизила к нему бледное лицо.
-- Я бы пытала их сама, государь; я бы их огнем; я бы взяла у палача веревку да клещи...
Царь даже попятился. Ему показалось, что у нее лицо дьяволицы. Ему стало страшно.
-- Свят, свят, свят, -- забормотал он, -- правду сказывают: что есть женщина? Гнездо ехидны... Отыди от меня, сатана...
Он помолчал. Молчала и царица.
-- Крестись, -- сказал он устало. -- Это ли бабьи затеи? Грех. -- Он вздохнул. -- Настя-голубушка только плакала да Богу молилась о моем здравии, и тебе то должно. "Я бы пытала их сама". Эки слова вымолвила! Нынче лишних сто поклонов положи... молись паче... Я иду.
Он простился с ней холодно и чувствовал отвращение, касаясь губами ее лба; и когда ушел, его все продолжали преследовать ее глаза, "очи ведьмы-чаровницы" -- страшные и злые.
В передней палате ждал царя митрополит Филипп. Еще и года не прошло с тех пор, как его поставили митрополитом, и на Москве говорили, что царь любит Филиппа, что помнит еще в младенческие годы, как ласков был в ту пору молодой сын именитого боярина Стефана Колычева Федор Колычев, во иночестве Филипп, как унимал его в детских горестях. Много лет никто не слышал о Федоре Колычеве, а потом он объявился в Соловках, куда тянула его тоска по святой иноческой жизни, вдали от зла и придворных хитростей. Там кротостью завоевал он любовь братии и сделался соловецким игуменом.
Царь вспомнил о нем, призвал его на Москву на митрополичий престол. Сначала Филипп противился, потом согласился с условием, чтобы уничтожил царь раздор в земле Русской, не делил ее на земщину и опричнину. Царь не согласился. Долго колебался Филипп, но увещевания духовенства заставили его уступить. Пожертвовал собой Филипп для блага общего, думая, что сан даст ему возможность смягчить грозного царя.
Под низкими сводами, на лавке, крытой зеленым сукном, виднелась тщедушная фигурка митрополита в простой черной будничной рясе. Он приехал прямо с работы с московской площади, где шла закладка под его руководством храма Зосимы и Савватия, соловецких чудотворцев.