Стенька прищурился.
-- Это названный братъ мнѣ будетъ, Данило Жемчужной. Изъ Царскаго ловчаго пути {Царскій ловчій путь -- царская охота.} онъ бѣжалъ, въ монастырѣ грѣхъ одинъ замаливалъ, а еще раньше на Волгѣ бурлачилъ; на Радѣ тоже жилъ. Всего довелось.
-- Такъ...-- протянулъ Стенька и, обернувшись къ Данилѣ, спросилъ: -- А ты что же молчишь, дядя? Какой грѣхъ въ монастырѣ замаливалъ?
Данило вздрогнулъ и пристально посмотрѣлъ на атамана.
-- Коли спросишь меня, атаманъ, какъ я жить намѣренъ и зачѣмъ пришелъ къ тебѣ, отвѣчу безъ утайки; а какой грѣхъ я замаливалъ, -- не пытай: про то будетъ знать только одна моя душа да попъ на духу. Мое это дѣло, атаманъ, и тебя не касается.
Стенька вспыхнулъ отъ гнѣва, и брови его сошлись надъ переносьемъ, но онъ былъ отходчивъ и сейчасъ же опомнился.
-- Смѣла твоя рѣчь,-- сказалъ онъ медленно,-- и справедливо ты говоришь; ну, такъ повѣдай, къ чему на Яикъ пришелъ и что дѣлать собираешься?
-- Коротокъ мой сказъ, атаманъ,-- спокойно отвѣчалъ Данило,-- пришелъ я сюда, стосковавшись по простору рѣчному да по волѣ молодецкой; разгуляться мнѣ хотѣлось да душу потѣшить; пришелъ я сюда, чтобы заглянуть тебѣ въ очи соколиныя и низко поклониться тебѣ за всю Русь-матушку, за всю голь перекатную, и сказать тебѣ великое спасибо... Пришелъ я, чтобы вмѣстѣ съ тобою искать правду Божію, хотя бы довелось идти за ней на край свѣта. А что сила у меня еще есть богатырская,-- погляди!
Онъ засучилъ рукавъ и показалъ Стенькѣ громадную руку съ выпуклыми, точно распухшими мускулами.
Въ глазахъ атамана засвѣтилось что-то теплое и мягкое. Онъ улыбнулся и вымолвилъ съ простою сердечностью: