Привели въ кружало оробѣвшаго подъячаго. Пугливо смотрѣлъ онъ на атамана и трясся всѣмъ тѣломъ. Заплетающимся языкомъ подтвердилъ онъ слова молодого князя.
-- Имъ ладно,-- проворчалъ Стенька.-- У нихъ все за одно. А гдѣ ваши животы?
-- Животы отца моего ограбили: казначей отдавалъ ихъ по твоему приказу, а возилъ ихъ твой эсаулъ Иванъ Андреевъ Хохловъ.
-- Имъ и то ладно,-- усмѣхнулся Стенька и вдругъ, безумно сверкнувъ глазами, ударилъ кулакомъ по столу такъ, что всѣ чарки и стопы на немъ заплясали и на полъ попадали.
-- Имъ -- ладно!-- закричалъ онъ опять,-- нѣжонъ ты больно, князенекъ, кровь-то у тебя боярская, густая, липкая... ко всему липнетъ... у, проклятые!
И, обернувшись къ стоявшему позади него Васькѣ Усу, атаманъ сказалъ:
-- Поди, Вася, сдѣлай милость, вели этого нѣженку кверхъ ногами повѣсить на городской стѣнѣ, чтобы онъ покачался малость на качеляхъ, да, умирая, не видѣлъ солнышка... А этого за ребро, за ребро... У, канитель боярская, за бояриномъ и канителься...
И увели князя Бориса, и увели плачущаго подъячаго, и совершена была страшная расправа надъ неповиннымъ мальчикомъ, какъ месть за грѣхи отцовъ...
Маленькій княжичъ страстно ждалъ прихода брата. То-то будетъ новыхъ разсказовъ; оживятъ они суровую тишину и скуку хоромъ митрополита!.. Навѣрное, принесетъ съ собою сладкихъ коньковъ съ сусальнымъ золотомъ, потѣшить братишку... А то еще приведетъ Сѣрку и прокатится онъ, княжичъ, по Астрахани. Стеньки съ казаками теперь нечего бояться: три недѣли не трогалъ онъ ихъ,-- значитъ, и впередъ не тронетъ. Въ головѣ ребенка стала тускнѣть картина страшной смерти отца, да и плохо онъ видѣлъ все тогда, лежа ничкомъ въ церкви. А скоро придутъ царскія войска и дадутъ Стенькѣ по шапкѣ... И посадятъ Стеньку въ клѣтку,-- такъ сказалъ и митрополитъ, и Поспѣлко...
Когда вошелъ въ хоромы Васька Усъ и, помолившись на иконы, сталъ въ дверяхъ, мальчикъ даже обрадовался. Что-то скажетъ этотъ кудрявый молодецъ?