-- Ты шо сумуешь? Тай згоди: как на стружках белесеньких по Волге полетим...
Миюска согнул руку мальчика, гибкую, сильную, точно стальную.
-- Ото ж сила лютая!-- похвалил Миюска. -- Возьму, доведу тебя до атамана Степана Тимофеича: ото ж хлопчик...
Он долго еще говорил, мешая украинскую речь с московской, весь загораясь радостью, удальством и алчностью. Он говорил о том, что Степану Тимофеевичу Разину подвластно на Волге все, как царю, и "нет ему никакого запрета, нет у него ослушников".
Симеон ловил слова жадно, облокотившись на локоть, и глаза его блестели. Перед ним в ярком солнечном свеге, по серебряной глади могучей реки уже плыл белый стружок, и сверкал он, как солнце, от золотой парчи. На том стружке стоял человек большой, как медведь, и громко смеялся; запускал он жилистую руку то в один, то в другой мешок, и сыпал без счета золотые деньги в реку, и серебро реки сливалось с золотом, что лилось из горстей Степана Разина.
-- А как же знаки?-- спросил вдруг Симеон неожиданно Миюску.
-- Какие знаки?
Симеон показал на свою грудь.
-- Царские, -- сказал он тихо и торжественно.
Миюска засмеялся хитрым смехом.