Он сидел за своим большим столом, заваленным исписанными листами, письмами, чертежами, курантами, образцами товаров на низеньких ларцах и этажерках иноземной работы, образцами руд, поданными искусными "рудознатцами" -- горными инженерами, исследовавшими богатства России, и сокрушенно смотрел на сына, стоявшего перед ним в упрямой позе, склонив на грудь голову с гладко зачесанными редкими волосами и длинным бледным лицом.
Ордин-Нащокин смотрел на него и говорил:
-- Пошто глядишь, ровно бык? Упорство твое сломлю ли? За малым большое не видишь.
-- Батюшка! -- вырвалось у Воина. -- К чему меня неволишь, с собою берешь повсюду? Николи я не пойму твоего жестокого разума.
-- Не поймешь ныне, поймешь после. Ты не понимай, коли не умудрен понятием, а токмо слушайся! Что удумал поутру в Дединове, срамота вспомнить! С кем связался? С людишками против отца пошел? Кого слушать стал?
В глазах боярина сквозь гнев прорывалась острая боль. Он прошептал:
-- Чадо мое, кровь от крови, плоть от плоти против отца... против отца...
Воин поднял голову. Лицо его передернулось; голос зазвенел, как в детстве, когда он оправдывался перед отцом в какой-нибудь шалости:
-- Батюшка! Не хочешь ты разумом вникнуть: за правду я стоял! Чего просили у тебя людишки: копейку бы прибавил сверх положенного... Что говорили: на стеклянном заводе в Измайлове холопам за золу платят по двенадцати копеек с тонны, а ты что положил людишкам на постройке корабля, -- подумай...
Он закрыл глаза и ясно представил берег Оки, заваленный белыми стружками, свежо пахнущими сосною, с золотыми, как мед, каплями смолы, с гордо поднимающимися к небу совершенно готовыми отдельными частями первого русского корабля.