Берег кишит, как муравейник: как муравьи бегут, торопятся люди, работают от зари до зари, едят всухомятку, приткнувшись где попало, походя. Голландские мастера, в своих иноземных темных платьях, с белыми брыжжами, вокруг тщательно расчесанных длинных кудрей, кажутся особенно чистыми, даже нарядными среди сермяжного люда, среди лохмотьев, всклокоченных бород и заросших, огрубевших от зноя и ветра лиц носильщиков -- крестьян-наемников. И над серебряной гладью реки несется единый рабочий стон-вздох:
-- И-их... ух! Беррегись!
Несут новые веселые паруса, несут раззолоченную надпись "Орел"; приказано немедля собрать разрозненные части, работать хоть ночи напролет, благо ночи ясные, заря с зарею сходится...
-- И-их-ух! Бер-ре-гись!
Нет сил... надрываются груди наемников. Собрались кучкой, бросили ношу. Говорят. Стонут. Жалуются. Проклинают. Кричат. Размахивают руками. Рычат, как звери, которым нечем дышать. Нет сил, нет сил! В глазах темнеет...
-- Копейку прибавь! Копейку!
Среди сермяжных мелькают темные стройные ноги голландцев, хорошо обутые ноги. Сжимаются в кулак руки. Звучит сердитая голландская речь. Сытые кричат на голодных:
-- Ленивый собака русский! Не хотят скоро-скоро кон-чайть работа! О, темный страна, ужасные страна!
И отец, с его упрямым, ледяным лицом.
-- Батюшка! Не слушай голландцев, не слушай! Много ль они, мужики, просят, подумай!