-- Братишка у меня маленький, так тот с голоду бредит... Вчера мамушка свалилась... слабые! А дед Кузьма здоровый, что ему... старинный человек, крепкий... Все бранится на нас... Видал бы он, что я хлеб ела, клюкой бы поучил... да и вас, оглашенные греховодницы, отсель ночью он разбудит, на стоянье поставит великое, лестовкой, лестовкой, как задремлешь. По шалашам в лесу мы все живем; там и молимся. Ни смерти, ни казни лютой не боимся.
-- Ой, страшно! -- тихо промолвила Аленушка. -- Жить охота! Солнышка, леточка красного гораздо жалко!
-- Ишь ты: жалко! Так вот и Вася желанный сказывает. Охватит голову руками, сидит, качается и молчит...
Она говорила о своем женихе, Василии Кудрявиче.
-- Тяжко ему, девоньки; допреж того какой песенник был, веселый; на гуслях играл... Я ему весь свой хлеб отдала. Трудно ему, вишь, пост соблюдать. А тебе, боярышня, тоже, поди, страшно?
Спокойный голос отвечал:
-- Не страшно мне ничего.
-- На молитву пора, -- сказала вдруг деловито Любаша и стала прислушиваться.
Слабо, глухо долетели до озера звуки била {Било -- доска, чаще всего металлическая, ударяя в которую, созывали на богослужение.}, и казалось, эти звуки неслись откуда-то снизу, из глубины земли, из громадной могилы.
Втроем пошли в лес.