И пошел на ночь в поле.
Утром его нашли связанным, с мешком на голове. Развязали, принесли к Воину, избитого, изломанного. Он не мог стоять и, сидя на полу, слезливо жаловался:
-- Ох, государь, буду ль жив с издевки? Стоял я, стерег поле-то, к бабке прислонился. Не успел и ухом повести... Закричал крячок {Крячок -- коростель, местное название.}. То знак подавали окаянные... Потом другой... Ночь-то ясная, месяц цыганский, светлый, что блин масляный. Гляну на месяц, а сам считаю, сколько бабок завтра поставим, да думаю дал бы господь ведро...
-- Вот и сосчитал, -- вырвалось сердито у Воина.
-- Они тебе ребра посчитали, -- шепнул один из стоявших в дверях парней, притащивший с поля Касьяныча, товарищу, -- То-то больно прыткий людей на поле до ночи канителить... да кулачьями в спину подталкивать...
-- Молчи! Услышит!
-- Ну, дальше, дальше!
Касьяныч не узнал голоса Воина. Гневная складка появилась у него над переносьем. Глаза сверкали злобою.
-- Пошто молчишь? Дальше сказывай, говори!
-- Ох, государь, что сказывать? Что было, -- не упомню... Налетели со всех сторон стервецы, заулюлюкали... И собак наших не спужались... Собака со мною была, -- Волчок, палкою разом прикончили... На меня -- мешок, кулачьями в спину, палкой по голове, -- как не убили... Не вели казнить... не уберег господское добро: утащили вороги вдругоряд сколько...