Осень была ранняя; давно поредел лес; в багрянце и золоте стояли полуоблетевшие, точно вытканные узором кружевные осины. На можжевельнике мочальной бороденкой повисли ржавые отмирающие ветки; голодные животы подводило от пьяного запаха осеннего ольшанника и люди сосали бурые листья, чтобы утолить хоть немного голод и находили в них приторную сладость.
Молчал лес; не слышно было ударов била к вечерне. Умирал день; золотом и кровью брызнули на землю солнечные лучи; ярко горели стволы сосен; холодные светлые пятна скакали по земле, усыпанной листьями.
Рука об руку с Василием Кудрявичем шла к озеру Любаша. Была на ней чистая белая рубаха с шитою серебром оторочкой, и был сарафан с позументом, а на ногах -- новые лапотки с черными, вымазанными дегтем ремешками. И были распущены рыжие блестевшие золотом волосы. И на Василии была новая белая рубаха.
Они остановились у озера. Из глубокой бездны глядела на них черная вода. Пахло тиной и осенью.
Любаша заглянула в унылое лицо жениха, сдвинула брови, подумала и вдруг бросилась ему на шею.
-- Васенька, светик, гляди, куда привела... Помнишь, на этот самом месте венки с тобою кидала? Сядем здесь, Вася; то любимое место мое.
И опустилась на плоский мшистый камень. Тихо, печально, нежным шелестом звучали ее слова:
-- В последний раз мы с тобою пришли к мельнице.
Василий молчал.
-- Помнишь, Вася, как жила я здесь? Дедушка, бывало, за день сколько кулей перетаскает... А ты на мельницу редкий день не придешь, -- то за тем, то за этим... Бывало, вода шумит, колесо стучит, а мне все слышится: "Вася... Вася... Вася... Вася..."