-- Сгинь! -- крикнул Василий дико,--пропади ты пропадом, чародейка! Не полезу я в сруб с тобою, не стану себя смертью раньше времени морить! Жить хочу, слышишь, жить!
Любаша тихо застонала и опустилась на землю. В этом стоне была мука отчаяния, порыв последней надежды.
Она ползала у Кудрявича в ногах, ловила его колени, целовала его ноги и, рыдая молила;
-- Вася... родимый... опомнись... не губи свою душу, Васенька... Час пришел страдания... Прими огненное крещение, живот вечный...
Но Василий не слушал. Он оттолкнул Любашу ногою почти к самой воде и бросился бежать...
Любаша поднялась, длинная, белая, как призрак, привычным движением застегнула рубаху, поправила волосы и пошла молча, уставясь вперед неподвижными немигающими глазами на страшный голос, зовущий ее свершить тайное дело в полночь.
Тесный покойчик, где спала Татьяна, тонул в полумгле. В углу у киота теплилась лампада, освещая не смятую широкую прабабкину кровать с горою взбитых подушек в алых шелковых наволочках. На постели лежали две длинные белые рубахи и два куска белого холста, как два савана.
Татьяна стояла на коленях перед киотом.
-- Пора, -- сказала она, поднимаясь.
От стены отделилась худенькая фигурка подростка. Дрожащий голос Аленушки заплакал: