Она вдруг распахнула рубаху. При свете месяца лебяжьим пухом забелела нежная девичья грудь. Серо-зеленые глаза широко раскрылись в вещей истоме и казались огромными черными, как бездна. От груди пылало: Василия обдало пьянящим запахом девичьего тела, живого, особенно сладкого здесь, на пороге смерти. Он нагнулся к девушке, уперся в белевшую грудь пьяными глазами и тяжело дышал,
-- Ну, Вася... Ну! Будь что будет! Нынче ночь наша!
И сама первая бросилась к нему...
Месяц глядел на них во все глаза. Шептала осока. Не боялась плескаться рядом рыба, чуть не задела их хвостом... Они лежали на мшистом камне и пили сладость последней ночи...
Кудрявич опомнился, сел, поводя кругом бессмысленными пьяными глазами. Рядом лежала Любаша в измятом сарафане, в скатившейся с плеч рубахе. Сладко, призрачно белела ее полная белая грудь с розовыми пятнышками сосков... глаза были закрыты...
Кудрявич озирался вокруг. Лес ему казался незнакомым, страшным. Страшной показалась черная глубь воды. В груди росло и ширилось чувство ужаса и отвращения. Он схватился за спутанные кудри и застонал...
Среди тишины прозвучал протяжный звук била...
Любаша открыла глаза, сразу не понимая, что кругом; сладкая улыбка шевелила углы ее полных алых губ... Потом поняла и села. Нежная ласка появилась в глазах, тихая печаль и ласка в голосе:
-- Васенька... со мною ведь... со мною... теперь на веки, Вася...
Он отвел ее руки резким движением и решительно встал.