За это время она привязалась к Татьяне, и у нее теперь холодело сердце от ужаса. Что делать? Кому сказать?
Никто в доме не знал о тайных молитвах Татьяны и Аленушки, кроме старой няни Онуфриевны, да и та знала о них в Москве, не здесь.
Любила Онуфриевна мир да тишину, не терпела никаких раздоров, могла она молиться по-стародавнему в тиши тайно, а как увидела в торопецкой вотчине покинутые пашни да дворы, ветром раскрытые, увидела скотину, на волю божью выпущенную, ее здоровая хозяйственная натура возмутилась:
-- То не угодно господу, -- труд забывать! То беснование лукавое! -- кричала она. -- Кто может час свой ведать?
У нее к тому же давно перемерла здесь вся родня. Остался крестник Кудрявич, да и того она знать не хотела:
-- Дурит... ленью господу не угодишь... тоже -- молитвенники!
И ничего не стали говорить старухе ни Татьяна, ни Аленушка о своих тайных хождениях в лес.
Аленушка сидела на полу, косилась на оставленную ей смертную одежду и шептала, окованная тихнм леденящим ужасом:
-- Что делать? Кому сказать?
Мысли о вере, о сладости страдания, слезы о гонении и страх антихриста, поучения чернецов и странниц, -- все разом было забыто. Остался только один ужас, смятение и жажда жизни.