Чарка начинала плясать на столе трепака. Он ей грозил:
-- Ты чего, анафемская душа, развеселилась? Стой, стой!
Старался удержать дрожащей рукой чарку и расплескивал вино на проекты великой важности о преобразовании внутреннего распорядка, -- губных изб, судов, воеводства, даже государственных приказов.
Из-за старой пузатой чернильницы показывалась голова Сивиллы с смеющимися тонкими губами. У Воина багровело лицо.
-- А, смеешься, проклятая! Зубы скалишь над Воином!
И запускал в нее железными съемцами от шандана. Чарка со звоном летела на пол... Воин ее не поднимал. Он схватывал судорожно штоф и тянул прямо из горлышка.
Касьяныч, шаркая старческими, неверными ногами, подходил к двери. Издалека он слышал визгливый надорванный голос:
-- В батоги! В батоги! В бато-о-ги!
Он крестился.
-- Совсем, как покойница... спаси и сохрани...