Но не дрогнули бледные губы больной...
-- Видно, не долго тебе, голубка, на сем свете маяться... -- плакала нянька.
А Марфа Лаврентьевна качала головой и гвердила, что не было бы беды, коли бы из Москвы не уехали... И с каждым днем вздели, как сохнет тело Татьяны...
Воину было очевидно, что у сестры отбиты все внутренности и что ей уже не подняться...
Он боком, виновато, крадучись, уходил к себе в покойчик и запирался там надолго. На столе, заваленном бумагами, появлялся теперь все чаще и чаще поставец сначала с заморским вином мальвазией, а потом и с простым зеленым вином, отдававшим сивухою. Это скорее действовало, скорее усыпляло разум.
Глядя осоловелыми глазами в мутную склизь окна, он переводил их на чарку с желтоватой скверно пахнувшей жидкостью, расплеснутой нетвердой рукой по бумагам, и растерянно горько улыбался. Губы шептали бессвязно:
-- А, слезоточивая... разум мутишь... пошто разум мутишь? Не видать бы всей мерзости... запустения... А... Как это возвещали "Сивиллы" вельми сладкоглаголивые:
Приидет час светлости
И разгонит все темности...
Разогнал ли ты темности, Воин, посеял семена света и мудрости? Сестру уберег ли?