Ничего не могла ответить Кудрявичу Аленушка, кроме того, что слуги Ординых-Нащокиных разметали сруб. Потом она принесла ему хлеб. Василий ел жадно, как зверь, а наевшись, собрался уходить.
-- Наелся, спасибо. Итти надобно.=
-- Куда ты пойдешь ночью?-- спросила Аленушка, и ей стало его жаль.
-- Куда пойду? Да куда глаза глядят. Только б дальше от смерти. Работать стану... В деревне мне уж не жить... мать прокляла меня...
-- Куда пойдешь, на ночь глядя? Погоди; Онуфриевне скажу.-- Переночуешь у нас, а там видно будет. Нешто в вотчине работы не найдется? Гляди: хлеб молотить некому; народу-то немного с Москвы взяли...
Аленушка сказала Онуфриевне и Касьянычу, и Кудрявича оставили в вотчине.
Тянулись унылые дни, один как другой. У изголовья Татьяны постоянно сидели тетка и няня, а чаще всех Аленушка. Она засыпала здесь же, на полу, свернувшись, как котенок, и спала чутким сном, готовая вскочить при малейшем шорохе.
Приходил Воин и заглядывал под алый шелковый полог и безнадежно качал головою. Неподвижно было вытянутое тело Татьяны с опрокинутой назад головой; плотно сомкнуты веки; ни кровинки в восковом лице...
Часами глядела на нее Аленушка и спрашивала:
-- Слышишь ли ты меня, боярышня? Не гневаешься? Словечко оброни...